Валерий Лонской – Оркестровая яма. Рассказы (страница 3)

Уяснив, что произошло, и немного поколебавшись, представитель министерства тоже залег в оркестровой яме. Отправив предварительно сопровождавшего его помощника к своей жене, чтобы тот передал ей конверт с зарплатой, которую обладатель кислого лица получил в этот день перед отъездом в театр.

На двенадцатый день, желая разобраться в случившемся, в театре появился полковник милиции, направленный туда городской властью. Долго ходил в сопровождении местного охранника по пустым коридорам. Приглядывался, принюхивался… Зашел в зал. Услышал приглушенные голоса в оркестровой яме, подошел.

– Мать моя! – воскликнул он, увидев в яме множество людей, лежащих с блаженными лицами.

– Я отчетливо вижу свое прошлое… – сказал главный режиссер, глядя в пространство. – Ну просто живые картины!

– И я вижу, – заявила скрипачка Фельдман и от удовольствия почесала кончик своего длинного носа.

– Они что, наркоманы? – спросил полковник милиции у охранника.

– Нет.

– Чего же они… здесь лежат?

– Им нравится.

– Ясно, – сказал полковник. И обратился к лежащим в оркестровой яме: – Хотите лежать, граждане, лежите… Но придется бабки платить.

– За что?! – резко вскинул голову главный режиссер, вернувшись из своих живых картин.

– За то, что лежите в неположенном месте, да еще в таком количестве! Вас тут как сельдей… Антисанитария! А я вас крышевать буду. И вас никто не тронет. Лежите тогда хоть до Всемирного потопа!

– Мы не можем платить, мы сюда без денег пришли, – сказал главный режиссер. – Они здесь нам ни к чему.

– Тогда я закрою вашу лавочку!

– Попробуй! – засмеялась Веселовская.

Полковник милиции узнал известную артистку. Поначалу лицо его смягчилось, потом вновь приняло суровое выражение.

– А вас я оштрафую за то, что лежите с мужчиной, с которым не состоите в браке! Я знаю вашего мужа.

– Эк что вспомнили! Я развелась два года назад, – заявила Веселовская.

– Здесь все так лежат. В браке ты или нет… – заметил Птоломеев. И, вынув из футляра свою флейту, сыграл несколько пассажей.

Милицейский полковник налился краской.

– Что же получается, у вас здесь вроде Содом и Гоморра?! – воскликнул он. Видимо, образованный был мужик. Прочитал в молодые годы с десяток книжек.

– Сам ты Гоморра! – обиделся Скобелев, услышавший эти слова впервые.

Полковник побелел от бешенства.

– Сейчас я вызову наряд!

– Слушай, командир! – заявил рабочий сцены Копытов, в прошлом боксер-тяжеловес. – Не гони пургу! – И перевернулся на другой бок.

– Послушайте, полковник! – привстал со своего места работник министерства культуры. И вынул из кармана свое фирменное министерское удостоверение, которое не раз производило впечатление на сотрудников ДПС. – Ступайте подобру-поздорову! А не то я вам звездочки на погонах поотрубаю!

Полковник заглянул в удостоверение.

– Понятно, – сказал он невозмутимо. – Где купил? Я тебе на любом базаре с десяток таких куплю!

– Это не фальшивка, а настоящее удостоверение. Я – Молодухин, из министерства культуры.

Полковник протянул руку за удостоверением.

– Покажи.

Ничего не подозревающий работник министерства культуры приблизился к борту оркестровой ямы и с важным видом протянул свою корочку.

– Типичная фальшивка! – заявил полковник и убрал удостоверение в карман.

Обескураженный работник министерства культуры махнул рукой и вернулся на свое место, понимая, что спорить с полковником бесполезно.

– Слушайте! – возбудилась Фельдман. – Откуда он взялся, этот полковник?.. Мы так хорошо лежали… Я ушла из этой пошлой жизни, а он меня туда обратно тянет… Избавьтесь от него!

– Я б его пристрелил, – заявил флегматично Копытов, почесав грудь, – но за ним придет другой… Может быть, еще хуже.

– Давайте скинемся, у кого сколько есть, и пусть уматывает отсюда! – заявила подруга Веселовской и потянулась к своей сумочке.

– Он через неделю вернется, – сказал Птоломеев. – У меня сестра косметический салон держит… Так к ней такие короеды по три раза в месяц бегают!

– Тогда пусть убирается вон! – воскликнула Фельдман.

Полковник нахмурился. Вынул из кармана мобильный телефон. Вызвал группу спецназа. И перед тем как уйти, ткнул в Фельдман пальцем:

– А вас я запомню!..

– В Освенцим сошлете? – спросила скрипачка.

– Зачем так далеко? Можно и поближе… – И удалился, расправив свои молодецкие плечи.

Два десятка крепких парней в камуфляже, явившиеся по звонку полковника, узнав, в чем деле, отказались выдворять людей из ямы. У командира батальона сестра работала в театре костюмером, она тоже лежала в яме. А у капитана Чижова брат-близнец служил артистом и также находился здесь.

– Пошли, ребята, отсюда! – сказал командир батальона. – Пусть лежат – кому они мешают? У меня свадьба через два дня, а то бы я тоже…

– Что значит – кому они мешают? – опешил полковник. – Театр бездействует, местный народ лишен культуры!

– Послушай, брат! – прервал его фамильярно командир батальона. – Я тебя понимаю… Но иди удить рыбу в другом месте!

И солдаты удалились, прошествовав по проходу между кресел, стуча тяжелыми спецназовскими ботинками.

Полковнику ничего не оставалось, как последовать за ними.

Его уход лежащие в яме встретили дружными аплодисментами. После чего атмосфера оживилась, послышались шутки, смех.

– Все-таки есть справедливость, друзья мои! – воскликнул главный режиссер.

На следующий день к театру, как к ленинскому мавзолею, потянулись толпы людей. Все хотели посмотреть на лежащих в оркестровой яме: как они там? Действительно ли им там хорошо? А некоторые любопытные имели тайную думу присоединиться к счастливчикам, но боялись, что их могут не пустить ввиду того, что они не являются сотрудниками театра.

Для охраны порядка на улице и в театре выставили милиционеров.

Люди шли через фойе в зрительный зал, переговариваясь шепотом, как на похоронах. Поток безостановочно тянулся вдоль оркестровой ямы. Малорослым приходилось вставать на цыпочки, чтобы заглянуть через обитый плюшем барьер. Картина, увиденная там, вызывала на лицах просветление (счастливые люди, в одном месте – и столько!), хотелось замедлить шаг. Но идущие сзади напирали, подгоняя тормозивших недовольными репликами, произносимыми шепотом.

Лежащие в яме, помимо благостного умиротворения, в котором они пребывали, испытывали еще и чувство воодушевления от того, что стали объектом интереса множества людей.

Какой-то светлоголовый мальчик лет четырех, сидящий на плечах отца, громко заявил:

– Я тоже туда хочу!

– Тебе туда рано! – заметил шепотом отец. – Подрасти сперва, набей шишек…

И они уплыли через боковую дверь в фойе, влекомые возбужденным людским потоком.

На улице образовалась еще одна очередь. Там активисты-доброхоты с тетрадками в руках записывали желающих получить место в оркестровой яме. Объясняли, когда приходить отмечаться.

Глава района, узнав о происходящем и о паломничестве народа к оркестровой яме, усмотрел в этом неуважение к власти. И чтобы прекратить беспорядок, приказал залить театр водой. Подогнать несколько пожарных машин, подключиться к гидрантам и обрушить всю мощь брандспойтов на зрительный зал и оркестровую яму. «Лежащие разбегутся, – рассуждал он, – или потонут… А потонут – беда небольшая. Нечего порядок нарушать!» – «Как это – залить водой? – растерялись его помощники. – Что мы скажем людям?» – «Людям скажем, что в театре прорвало трубу. Или был пожар. И что есть жертвы. Народ привык к подобным потерям».

В ночное время к театру подогнали несколько пожарных машин. У пожарных, которых оторвали от игры в домино и бутербродов, не было родственников и приятелей в оркестровой яме, кроме того, им пообещали хорошие премиальные за работу. И они, не предаваясь гуманным чувствам, приступили к выполнению своих обязанностей. Размотали шланги, протянули их в фойе, определили точки, откуда сподручнее лить воду… Но тут выяснилось, что возле театра имеется лишь один гидрант, да и тот не в рабочем состоянии. Возить воду из других мест посчитали затеей неразумной. Это сколько же надо привезти воды, чтобы залить зрительный зал водой хотя бы на высоту кресел?! Благо бы был пожар, а так… непонятное баловство! Матерясь, ругая начальство, пожарные смотали шланги и отправились восвояси.

На другой день все городское начальство, собравшись в большом кабинете под портретами отцов нации, взволнованно обсуждало, что же предпринять для устранения непорядка в очаге культуры. Одни предлагали сбросить сверху на здание театра небольшую бомбу и разом покончить с опасным «лежбищем» и смутой вокруг него. «Вы что?! – увещевали их другие. – Это же один из центральных районов города! Поблизости десятки зданий! Пострадают люди!» – «Но надо что-то делать! – наседали на них горячие головы. – Эдак все возьмут и залягут в оркестровой яме! Что тогда? Кто работать будет?..» – «Не залягут, – отвечали поборники гуманных мер. – Там места всем не хватит!» – «Вы думаете? Говорят, эта яма какая-то безразмерная… При желании в ней все городское население можно разместить!» – «Да что вы?! Тем более нужны хирургические меры!»

Просидели почти весь день, но так ничего и не решили. Пошли обедать в свою ведомственную столовую и пить коньяк.

Один из тех, кто ратовал за решительные меры, работая вилкой, время от времени поглядывал туманно на референта своего коллеги, молодую модную женщину с темными блестящими глазами, – она пила апельсиновый сок из длинного стакана, томно касаясь его края губами в ярко-красной помаде. Он словно увидел ее впервые, хотя неоднократно встречал на совещаниях ранее. Обладательница лукавых искрящихся глаз перехватила его взгляд и ответила загадочной улыбкой. «А что если все бросить к чертовой матери, – подумал он, – и отправиться в круиз по Средиземному морю? С нею… Отдельная каюта, бар, капитан в морской фуражке…»