Валерий Лонской – Дорога в Париж. Пьесы (страница 5)

Ремезов. Какой, к черту, посыльный?! Совсем обнаглели! Вы у меня в доме, маргиналы!

Шилов. Брось, мужик! Мы в Хельсинки! Не путай! Тащи лучше бутылку водки!

Анна (Ремезову). Оставь их. Может, они и вправду в Хельсинки.

Ремезов. А тебе пора, иди домой! И подумай серьезно о том, что я тебе сказал. Ни к чему тебе сосунка заводить! Иди!

Шилов. Что ж ты ее, гусь, на мороз гонишь? Не гуманно!

Ремезов. Какой, к черту, мороз?! На улице двадцать четыре градуса тепла!

Шилов. Это я – иносказательно… Вижу, что ты толкаешь ее в ледяную прорубь… (Анне.) Дорогуша, бросай этого матроса, пока он не утопил тебя в ближайших водах! Догоняй нас. И поедешь с нами в Париж! Места в тачке хватит!

Анна (усмехнувшись). Как же вы собираетесь добраться до Парижа, если вы уткнулись в море? Дальше дороги нет.

Седой (задумавшись). Да, действительно. Хельсинки – на берегу Финского залива… Знаешь географию, в отличие от многих неучей?

Шилов (его ничто не смущает). А мы по морю – в Польшу. На пароме или пароходе. Ну и далее – в Германию… Или сразу в Берлин на самолете! А ты как думала? Только так!

Анна. А чего мне думать? Я здесь, с Николаем…

Ремезов. Тебе было сказано: иди домой!

Анна. Грубо!

Шилов (Анне). Ну, как знаешь, девочка!

Анна что-то шепчет Ремезову, увлекает его в другую комнату. Шилов оглядывает стол, находит полбутылки водки, наливает себе и Седому.

Шилов. Пей! Ты же хотел? Теперь мы устроились на ночлег, значит, можно. Отдыхай, водила! (Выпивает).

Седой. Я и отдыхаю… (Выпивает свою порцию.)

Шилов (задумчиво). Счастливый ты, Седой…

Седой. Почему?

Шилов (размягченно). У тебя мать жива… А я свою проморгал… Да-да! А теперь вот… (Не договаривает.) А отец, отец у тебя есть?

Седой. Где-то болтается на просторах родины чудесной. Он нас бросил, когда мне пяти еще не было. Меня отчим вырастил.

Шилов. А я своего папашу совсем не знаю. Даже фотокарточки его нет. Мать о нем никогда не рассказывала. Держала на него обиду, так я думаю. Мне даже имя его неизвестно…

Седой. А отчество? Оно же у тебя есть…

Шилов. Отчество есть. Это было просто. Мать заглянула как-то в газету, а там всё про Брежнева: слева – дорогой Леонид Ильич! справа – дорогой Леонид Ильич! Так я стал Леонидовичем…

Седой. Жениться тебе надо, Шило…

Шилов. Это мы уже проходили!

Седой. То, что было, не считается! Надо – по новой. Чтоб дети, то да сё… По-серьезному.

Шилов. Я для семейных утех человек мало приспособленный. Поваляться с бабой в койке – это еще можно! А вот петлю на шею – это, мужики, без меня! Не просто найти такую, чтоб могла с тобою па-де-де… И понять, что к чему у тебя в душе, и что там кроется в ее недрах…

Седой (усмехнувшись). А там – микроб с планеты Дурь!

Шилов. Может, и так… А твой папаша чем занимается?

Седой. Не знаю. Водку, наверное, пьет. Пенсионер. Раньше он был пескоструйщиком…

Шилов. Это что еще за хреновина?

Седой. Пескоструйщик? Ну, знаешь… Он такой резиновой кишкой, откуда идет под давлением воздух, чистит стены домов.

Шилов. Так он почти герой соцтруда, твой папаша! Можно сказать, с шашкой на переднем крае! Выпьем, Седой, за рабочий класс, будь он неладен! (Наливает в стаканы.)

Седой. Старый, ты чего-то раздухарился! Сбавь обороты!

Подходит к телевизору. Включает его. Погоняв каналы, останавливается на одном из них, где идет какое-то музыкальное шоу.

Седой. Смотри, классные телки! (Включает звук на полную мощность.)

Шилов подходит к нему. Смотрит на экран.

Шилов (без энтузиазма). Нормальные телки, ничего особенного.

Выпивают. Грохочет музыка. Через некоторое время раздается стук в дверь.

Седой. Интересно, кто это? Ночь на дворе!

Шилов. Может, посыльный? Принес заказанную водку?

Из другой комнаты раздается голос Ремезова: «Разбежались! Хрен вам, а не водку!»

Шилов (Седому). Иди, открой.

Седой идет к двери. Открывает ее. На пороге стоит старый седой человек благообразного вида, с усами. Это Маннергейм. На нем шелковый халат, подпоясанный крученым поясом с кистями. На лице – очки с маленькими стеклами.

Маннергейм (сдержанно и сухо). Доброй ночи, господа! Должен вас побеспокоить…

Шилов. В чем дело?

Маннергейм. У вас так громко играет музыка, спать невозможно. Посмотрите на часы: третий час! Вы в отеле не одни. Здесь еще есть постояльцы.

Шилов. А ты кто такой, папаша? Турист? Вижу, говоришь по-русски, а физиономия у тебя не наша – старорежимная, я бы сказал!

Маннергейм. Мое имя – Густав Маннергейм.

Седой. Это что еще за рыба? Какой Маннергейм?

Маннергейм (с достоинством). Маршал…

Шилов (почесав лоб). Постой-постой… (Седому.) Уж не тот ли Маннергейм, который зафигачил в свое время на границе Финляндии мощную оборону в три линии? Она, кажется, так и называлась: «линия Маннергейма». Об эту «линию» в сороковом году доблестная Красная армия обломала зубы… (К Маннергейму.) Прав я? Было дело?

Маннергейм. Вы абсолютно правы.

Шилов. Ну вот! (Седому.) Эх ты, неуч! Историю надо знать! У меня, между прочим, пятерка по истории была! Еще кое-что помню. Не всё из башки выветрилось… Значит, вы, папаша, Маннергейм?

Маннергейм. Прошу, убавьте музыку! У моей супруги мигрень. В последнее время ее часто одолевают мигрени…

Шилов. Нет проблем! (Седому.) Выруби музыку.

Седой берет пульт, выключает телевизор.

Маннергейм. Благодарствую.

Шилов (словно очнувшись). Позвольте, позвольте… Но вы, папаша, насколько я понимаю, некоторым образом умерли… Причем давно!

Седой (Шилову). Может, это местный артист, работает, так сказать, под маршала? Ходит по номерам, развлекает туристов, пытаясь заработать. А?

Маннергейм. Нет-нет, господа! Я не артист, а именно тот, кем представился. Маршал Маннергейм.

Шилов. Как это возможно? Насколько мне известно, здесь, в Хельсинки, на кладбище у вас, папаша, шикарная могила, мрамор и все такое… Цветы, почет!

Маннергейм. В том мире, где я нахожусь сейчас, одно другому не мешает… Завершив земную жизнь, человек переходит в иное измерение.

Шилов. Не понял! Вы – в другом измерении, а я – в том же, в каком и был. Как же мы, в таком случае, встретились?