Валерий Лонской – Дорога в Париж. Пьесы (страница 3)

Шилов (парню в кепке). Какая же ты – сука! О телке, попавшей в беду, целую поэму сложил! Я даже слезу пустил: какой благородный маэстро, думаю. Лучше бы ты просто так бабки попросил, мы тебе с Седым кое-что отстегнули бы! А то: могила Гамлета, на плите – меч с гербом! Пошел прочь, козлиная шкура, пока я тебе синеву под глазом не нарисовал!

Парень в кепке. Ну и зря! Гамлет здесь похоронен! Здесь! Вот вам крест! (Крестится.) Потом жалеть будете, что не увидели его могилу!

Шилов (приподнимаясь со стула). Вали отсюда!

Парень в кепке скрывается в темноте. Потрясенная Анна всё происходящее наблюдала с открытым ртом. Поднялась со стула, и вновь села на него, пытаясь осмыслить увиденное.

Шилов (Седому). Давай остановимся на пару минут, мне отлить надо… Он меня расстроил до глубин души, этот кидала! (Встает и уходит в сторону туалета.)

Седой. Аферюг развелось, как тараканов, – плюнуть негде! А наши – самые бесстыдные! Уже в Европе промышляют, сучьи дети!

Анна берет Ремезова за руку и уводит его в другую комнату, где в проем двери видна тахта. Оба садятся на нее.

Анна. Ничего не понимаю…

Ремезов. И не надо понимать. Ребята по Европе путешествуют… Я тебе сказал, мы одни. Говори, о чем хотела.

Анна трогает пальцем лоб, смотрит на Ремезова. Тот поднимает с пола книгу, механически стирает пыль с обложки.

Анна (вполголоса, решив не обращать внимания на Седого, который виден ей через дверь). Коля, я залетела… Уже пять недель…

Ремезов (думая о чем-то своем). Куда залетела? Ты о чем?

Анна. Не прикидывайся дурачком!

Ремезов. Так о чем ты?

Анна. Я была у врача.

Ремезов. Ну?

Анна. Я беременна…

Ремезов (наконец сообразил, в чем дело). Вот оно что. От кого?

Анна. От тебя, дурак!

Ремезов. От меня?!

Анна (обиженно). Если я встречаюсь с человеком, то с ним одним, и ни с кем больше!..

Ремезов. Что ж ты так неосторожно… Надо было предохраняться.

Анна. Мне?! Боже мой, и зачем я связалась с тобой!

Ремезов. Ладно, не гони цунами! Обойдемся без драм. Слава богу, медицина нынче на высоте… Сделаешь аборт.

Анна. Не буду я делать аборт… Придется тебе стать отцом.

Ремезов. Посмотри на меня – какой я, к черту, отец?.. Да и тебе сейчас зачем эти проблемы: памперсы, пеленки, бессонные ночи? Хочешь перечеркнуть свою молодость? Глупо!

Анна. Не собираюсь я ничего перечеркивать!

Ремезов. Тогда избавься от ребенка! Сделай для него доброе дело. Если бы он знал, в каком мраке ему придется жить, сам бы попросил тебя об этом. Поверь мне! Может быть, потом, когда-нибудь, когда этот гребаный мир станет лучше, он найдет здесь радость… Пока же лучше оставить его душу там, по ту сторону бытия, где она пребывает сейчас. Если бы мои родители в подобном случае могли бы обратиться ко мне и спросить: желаю ли я идти в эту мясорубку? – я ответил бы: нет, не желаю, лучше я посижу пока в предбаннике – до наступления более веселых времен! Но, увы, меня никто об этом не спрашивал. И вот теперь мне приходится постоянно вкушать людские мерзости и пошлость!

Анна. Ты пьян! Я предвидела, что ты станешь говорить мне, узнав о моей беременности… Но знай, аборт я делать не буду!

Появляется Шилов, садится за стол.

Шилов (Седому). Ну, что? Как у нас с горючим?

Седой (посмотрев, есть ли водка в бутылке). Горючее пока есть.

Шилов. Тогда поехали, чего стоим?

Седой (поглядывая по сторонам). Хороший город – Хельсинки. Большой! Я думал, он значительно меньше. Европейские, так сказать, задворки. Аппендикс!.. А тут – всё в наилучшем виде!

Шилов (вдруг что-то увидел). Притормози! Здесь, у бульвара! (Срывается со стула, бросается к немолодой женщине, сидящей на скамейке). Мать, это ты?

Мать. Я, Паша, я…

Шилов (потрясенно). Как это возможно? Ты же на Востряковском кладбище лежишь… Каким же образом ты здесь?

Мать. Вот, оказалась…

Шилов (возбужденно). Что же выходит? Я страдаю, переживаю по поводу ее смерти, а она тут – в Хельсинки! На бульваре сидит, как ни в чем не бывало! Только букета ромашек в руке не хватает для полноты картины! Тебе не стыдно?! Собирайся, поедешь со мной!

Мать. Я не могу, Паша. Теперь это мой мир. Ты – в прошлом, и я о тебе всегда помню. Но мое место теперь здесь.

Шилов. Бог ты мой! (Трогает ее за руки). Но ты же не бесплотная тень, я вижу. И руки у тебя теплые!

Мать. Это в тебе прежние ощущения говорят…

Шилов. Вот, блин! Если бы мы не поехали через Хельсинки, я бы тебя не встретил!

Мать (соглашаясь с ним). Не встретил…

Шилов (нервно). Но почему все-таки Хельсинки?! Седой, ты помнишь мою мать?

Седой. Конечно, помню… (Кивает матери.) Здрасьте, Варвара Петровна!

Мать. Здравствуй, Андрей… Вы, я вижу, опять выпиваете… Вы уже взрослые люди, пора обходиться без этого… Паша, дай мне слово, что не будешь пить!

Шилов. Да разве мы пьем? Так, баловство одно… Пробуем понемножку, чтобы вкус водки не забыть… Как я рад, что тебя встретил! Хочешь, я буду приезжать в Хельсинки каждый год, чтобы встречаться с тобой?

Мать. Это бессмысленно. Я не знаю, где буду в следующий раз…

Шилов. Мать, прости меня! Прости! За детские глупости, за дурные поступки. За то, что помешал тебе выйти замуж за Тимофея… как его?.. Степаныча. За то, что подглядывал за вами, когда вы ложились в постель… Ты могла быть счастлива с ним, и тогда, быть может, дольше прожила бы… Прости за то, что бывал с тобою груб… За то, что забывал о тебе на долгие недели. За все прости! Я мучился все это время, что не успел сказать тебе хороших слов при жизни… (Закрывает лицо рукой, глухо стонет, а когда открывает его, матери уже нет рядом). Где она? (Смотрит на Седого). Где мать?

Седой (пожимает плечами). Ушла, видимо… Я не подглядывал за вами…

Шилов. Что же ты, пес гималайский! Я не успел еще многого ей сказать… Ах ты, боже мой! (Всхлипывает.)

Седой. Ты сказал достаточно, больше и не надо…

Шилов. Тебе-то откуда знать, сколько надо?

Седой. Зачем сейчас, после ее смерти, распинаться перед нею? Желаешь отпущения грехов? (Жестко.) Не получишь! Поп какой-нибудь тебе их отпустит, но не Он! (Указывает пальцем в потолок.)

Анна и Ремезов все это время внимательно наблюдали за происходящим. Анна – с печалью, Ремезов – со скептической гримасой: дескать, рассиропился, слабак!

Анна (жалея Шилова). Если хочешь, я могу стать твоей… приемной матерью! На время, конечно… И ты сможешь исповедоваться, и, тем самым, снимешь свою боль.

Шилов (строго, точно увидел Анну впервые). Ты кто такая?

Анна. Девушка.

Шилов. Вижу, что не зебра! Здесь-то что делаешь?

Ремезов (поясняет). Это моя подруга… Анна… Пришла ко мне по делу.

Шилов (грубо). Вот и занимайтесь делом! Идите за стенку и пилитесь там!.. Мне еще только не хватало, чтобы какая-то неизвестная чува изображала мою мать! (Анне). Ты хоть понимаешь, что сказала?

Анна (с достоинством). Понимаю… Я сама скоро стану матерью, и готова помочь тебе… снять камень с души. Я вижу, тебе плохо.

Шилов (неожиданно смягчился от слов Анны). Ах, ты, радость моя краснощекая! Иди, я тебя поцелую!

Ремезов (возбудившись). Вот только без этого! (Шилову строго.) Не тобою пригрета, и не тебе ее ласкать!