Валерий Колокольников – Колея (страница 3)
— Встать! Руки за спину! Смотреть в землю! — над самым ухом прохрипел конвоир. Болеслав мельком увидел начищенный до блеска сапог и тусклый блеск штыка.
Болеслав тяжело встал и подошёл к борту грузовика. Его взгляд упал на надпись «ХЛЕБ». Сколько таких грузовиков он видел на дорогах Москвы…
Заключённые встали в шеренгу и под конвоем двинулись в сторону барака. Зайдя внутрь, Болеслав увидел длинный стол, освещённый несколькими тусклыми лампами, за которым сидели офицеры НКВД. У противоположной стены стояли несколько десятков арестантов, вероятно, привезённых ранее. Офицеры называли фамилии, и арестанты по одному подходили к столу.
Очередь двигалась быстро. Болеслав видел только затылок Василия-молотобойца. Тот стоял прямо, как скала, но его сломанные пальцы мелко дрожали.
— Шершенович Болеслав Иосифович! — негромко, но отчётливо произнёс офицер за столом.
Болеслав сделал шаг вперёд. Сердце колотилось где-то в горле. За столом сидел человек в гимнастёрке, на вид — ровесник Стаса. У него было усталое, заспанное лицо и красные от бессонницы глаза. Перед ним лежал тот самый «альбомный список» — длинные узкие листы, исписанные мелким почерком. Офицер даже не поднял головы.
— Год рождения? — спросил он, и в его голосе не было ни злобы, ни интереса. Только бесконечная скука человека, который делает одну и ту же работу десятый час подряд.
— Тысяча девятьсот... седь..., — голос Болеслава сорвался, и он откашлялся. — Седьмой.
— Место рождения?
— Город Красноводск.
— Красноводск? Где это? —лениво спросил офицер.
— В Туркмении.
Офицер глянул в лицо Болеслава, хмыкнул и медленно провёл пальцем по строке. Его ноготь, аккуратно подстриженный, остановился напротив фамилии «Шершенович». Он на секунду замер, сверяя что-то в уме, а затем поставил жирную галочку фиолетовым карандашом.
— В ту дверь, — офицер коротко мотнул подбородком в сторону тёмного выхода в конце барака.
— Гражданин начальник, — Болеслав подался вперёд, — а вещи? Нам сказали, склад в другом бараке...
Офицер снова поднял взгляд. Это был пустой, стеклянный взгляд человека, который смотрит сквозь тебя, как через оконное стекло.
— Проходи, не задерживай очередь, — так же буднично повторил он. — На месте разберутся.
Болеслав побрёл к выходу. За его спиной офицер уже вызывал следующего. Механизм сработал. Галочка была поставлена. Болеслав Иосифович Шершенович перестал быть подследственным Таганской тюрьмы. Он стал выполненным пунктом протокола Тройки №...
Болеслав толкнул тяжёлую заднюю дверь барака. Он ожидал увидеть двор, другие постройки или хотя бы свет фонарей над входом в тот самый «склад вещей», о котором говорил офицер. Но за дверью была только пустота.
Сырой предрассветный туман, густой и тяжёлый, как вата, мгновенно облепил лицо. Света здесь почти не было — лишь тусклые отблески прожекторов, которые едва пробивались сквозь кроны берёз. Прямо от порога вглубь леса уходила узкая тропа, густо посыпанная свежими опилками. Они были ещё чистыми, сухими и пахли хвоей — этот мирный, почти домашний запах в этом месте казался безумием.
— Шевелись! — короткий толчок в спину заставил Болеслава сделать первый шаг.
Под слоем опилок хлюпала всё та же жадная подмосковная глина. Рядом, почти вплотную к нему, тяжело дышал Василий. Молотобоец шёл медленно, его огромная тень в тумане казалась изломанной.
И тут Болеслав услышал его. Тот самый звук, который он принял за шум какого-то «механизма» ещё в кузове грузовика. Теперь это был не просто рокот — это был надрывный, захлёбывающийся рёв тракторного двигателя. Трактор стоял совсем рядом, за пеленой тумана. Он не пахал и не строил. Он просто работал на высоких оборотах, сжигая топливо и наполняя лес едким сизым дымом, который смешивался с туманом.
Инженерный мозг Болеслава мгновенно выдал расчёт: трактор нужен здесь только для одного — заглушить звуки. Слишком громкий, слишком искусственный шум для тихого усадебного леса.
Тропа оборвалась внезапно. Опилки закончились, и перед Болеславом открылось пространство, где земля была вывернута наизнанку. Это был край огромного, длинного рва. Свежевырытый откос из рыжей глины обрывался вниз, в темноту.
Болеслав остановился. Запах... Теперь он почувствовал его по-настоящему. Это был не запах опилок и не гарь трактора. Это был густой, сладковатый запах сырой, потревоженной земли, смешанный с чем-то ещё — металлическим, ржавым. Так пахнет в глубоком колодце или в подвале, который не открывали десятилетиями.
В этот момент Болеслав всё понял. Ошибка не была «чудовищной». Ошибка была заложена с самого начала, в самой конструкции. Он вспомнил слова Марии Петровны о «могучей и справедливой стране». Справедливость здесь измерялась кубометрами вырытой земли, а могущество — скоростью, с которой конвейер перерабатывал людей в эти кубометры.
Где-то рядом в тумане раздался глухой выстрел, почти заглушенный работающим двигателем трактора. Мягкий звук падающего тела, похожий на звук от брошенного на пол мешка с зерном. Ещё выстрел, теперь слева, чуть ближе.
«Конвейер, — подумал Болеслав. — Это отлично отлаженный конвейер, как на заводе».
Сзади два человека взяли его под локти. Движение было будничным, почти вежливым, как у проводника в вагоне КВЖД, помогающего пассажиру сойти на перрон.
— Становись здесь, — негромко сказал голос.
Болеслав встал на самый край. Глина под подошвами рваных ботинок начала медленно проседать. Он поднял глаза. Сквозь верхушки берёз едва пробивался розовый цвет рассветных облаков. Мысли хаотично метались в мозгу Болеслава, вспыхивая воспоминаниями о родных, любимой работе, пивной Mars, рыжем друге Сашке.
«Lucky Strike», — почему-то вспомнил Болеслав. Вкус того самого дыма, который подарил ему брат. Последний подарок из того, настоящего мира.
Сзади раздался сухой, деловитый щелчок взводимого курка. Болеслав вспомнил холодную тяжесть металла — когда-то знакомый милиционер давал ему рассмотреть свой «наган». Он ещё тогда, помнится, восхитился лаконичным совершенством конструкции. И сейчас, как инженер, он мгновенно представил, что происходит внутри воронёного стального корпуса.
Сработала пружина. Барабан револьвера качнулся вперёд, плотно прижимаясь дульцем гильзы к казённому срезу ствола. Знаменитый «нагановский» обтюратор замкнул цепь. В этой системе не было зазоров. Ни один грамм пороховых газов не должен был вырваться наружу, ни один лишний звук не должен был покинуть этот стальной механизм.
Болеслав почувствовал короткое прикосновение металла к основанию черепа. Ствол был влажным от тумана, и этот холод на секунду показался Болеславу странно отрезвляющим.
«Газовый стык... — последняя инженерная мысль вспыхнула и погасла. — Зазоров нет».
Палец исполнителя нажал на спуск. Само время приостановило свой привычный темп и растянуло эту последнюю секунду в тысячи раз. Внутри механизма шептало освободило боевой взвод. Боек ударил по капсюлю. Крохотная порция гремучей ртути отозвалась мгновенной вспышкой, воспламеняя пороховой заряд.
В узком пространстве гильзы родилось чудовищное давление. Свинцовая пуля весом в семь граммов сорвалась со своего места. Она прошла сквозь обжатое дульце, которое расширилось, намертво запечатывая ствол, и вошла в нарезы. Наган не выстрелил — он выплюнул сгусток свинцовой тьмы прямо в мозг Болеслава.
Звук был коротким и глухим, почти полностью поглощённым рёвом трактора «Сталинец». В грязь упал сорванный при падении маленький крестик на тоненькой верёвочке.
***
Выписка из протокола
заседания судебной тройки при Управлении НКВД СССР по МО от «10» Октября 1938 г.
СЛУШАЛИ
ПОСТАНОВИЛИ
ШЕРШЕНОВИЧА Болеслава Иосифовича, 1907 г.р., ур. гор. Красноводск Ср. Аз. ж. д., по национальности — поляк, гр. СССР.
До ареста — студент Моск. инст. хим. Машиностроения (МИХМ).
ОБВИНЯЕТСЯ в том, что в 1934 г. завербован японской разведкой и для ведения разведывательной работы переброшен на территорию СССР.
ШЕРШЕНОВИЧА Болеслава Иосифовича — РАССТРЕЛЯТЬ.
Лично принадлежащее имущество — КОНФИСКОВАТЬ.
Глава 2.
Ама6[1] держала черный, пахнущий кожей и лаком аппарат так же бережно, как держала маленькую Нину — двумя руками, чуть дыша. Станислав всё настроил сам. Ей нужно было только посмотреть в маленький стеклянный глазок и нажать на серебристую кнопку.
Она нажала. Подушечка её пальца, огрубевшая от стирки пелёнок, коснулась прохладного металла спуска.
Внутри немецкой «Лейки» не было ни тугих боевых пружин, ни капсюлей с гремучей ртутью. Это был мир другой механики — мир крошечных латунных шестерёнок и полированных рычагов, подогнанных друг к другу с часовой точностью.
Мягко щёлкнув, освободился фиксатор. Две шторки затвора, сделанные из прорезиненного шелка, скользнули горизонтально вдоль кадрового окна. На сотую долю секунды между ними образовалась щель.
Этого было достаточно. Ослепительный, жаркий пекинский свет, собранный линзами фирменного объектива Leica, в тугой пучок, хлынул внутрь темной камеры.
Здесь не было взрыва и чудовищного давления. Свет не убивал — он ложился на чувствительную эмульсию фотоплёнки, жадно впитываясь в бромид серебра. Он запечатлевал мгновение: белоснежную рубашку Станислава, лёгкий наклон головы Антонины, резную тень от крыши беседки и блики солнца на воде озера Бэйхай.