Валерий Колокольников – Колея (страница 5)

В прихожей их встретила Аграфена Ивановна, их домработница. Она услужливо приняла вещи, взяла пакет с продуктами и вином.

— Сделаешь сегодня то жаркое в горшочках, Аграфена? Оно восхитительное! Отметим первый месяц жизни Нины! — сказала Антонина.

— Конечно, очень рада, что вам понравилось — ответила с улыбкой Аграфена Ивановна.

Аграфена Ивановна Завьялова (в девичестве — фон Штаккельберг) улыбалась редко. И ещё реже от души. Жизнь и революция потрепали её основательно. Она была родом из Петербурга, дочь профессора истории. Получила отличное образование в Смольном. В 1905 году вышла замуж за полковника Генштаба Императорской армии. Муж погиб в 1920-м под Читой, во время Великого Сибирского Ледяного похода. Прошла через Харбин, где работала швеёй, а затем кухаркой в семьях богатых китайских коммерсантов. В Пекин перебралась в 1929 году, надеясь на более спокойную жизнь.

Стас нанял её не случайно. Ему нужен был человек безупречно честный, молчаливый и знающий европейский этикет (для приёмов). Он знает о ней всё, она знает о нем — почти ничего, кроме того, что он «из новых». Как-то она разбирала вещи в гардеробной и наткнулась на его форму, с тремя кубарями на краповых петлицах. Станислав был рядом и видел, как она на секунду замерла, вглядываясь в этот символ новой власти. Потом, словно стряхнув с себя все, что было с этим связано, как ни в чем не бывало, продолжила аккуратно складывать вещи.

— Мне потребуется два часа времени на жаркое. Мясо не любит спешки — сказала Аграфена Ивановна.

— Отлично, за это время я успею проявить плёнку и сделать карточки — сказал Станислав. Правда, плёнок было две, одна служебная, фотографии с которой ему нужно было подшить к отчёту послезавтра.

— Быстрее бы. Я так хочу уже отправить маме фотографии Нины. Интересно, что она скажет, на кого Нина похожа? — Антонина внимательно посмотрела на Нину.

Ама переодевала Нину в домашнюю одежду, дома было жарко, но спасали огромные вентиляторы под потолками почти во всех комнатах.

Станислав взял кое-что для проявки из кабинета и пошёл в главную ванную, там было больше места.

— Если нужна будет ванная — пользуйтесь второй, эту я займу на пару часов — крикнул он громко, закрывая дверь.

Станислав закрыл дверь и наощупь включил старый фонарь с красным стеклом. Теперь в ванной комнате царил густой, почти осязаемый красный сумрак. В его недобром сиянии всё менялось: белые эмалированные кюветы казались полными темной крови, а собственные руки — чужими и пугающими.

Станислав выключил свет и в полной темноте, полагаясь лишь на чуткость пальцев, извлёк катушку из корпуса «Лейки». Привычным, заученным до автоматизма движением он заправил кончик гибкой целлулоидной ленты в пазы бачка, чувствуя характерное сопротивление спирали. Когда крышка была плотно завинчена, он включил тусклый красный фонарь и начал мерно заливать в отверстие проявитель. Теперь время измерялось не минутами, а мягкими поворотами рукоятки: каждые тридцать секунд он аккуратно вращал спираль, чтобы раствор равномерно омывал эмульсию, превращая невидимые пучки пекинского света в плотные черные тени негативов. В этом процессе не было магии — только химия и строгий температурный режим, но Станислав всякий раз испытывал странное волнение, зная, что именно сейчас, в темноте пластикового сосуда, хаос прожитого дня окончательно застывает, становясь документом.

Закончив с проявкой, он разложил на столе приборы для печати фотографий и заправил плёнку в фотоувеличитель. Включил лампу, и на чистом листе бумаги, лежащем в кадрирующей рамке, возникло перевёрнутое, призрачное изображение. Он крутил колесо фокусировки, пока зерно эмульсии на проекции не стало резким, как бритва, а затем на несколько секунд замер, отсчитывая по памяти время экспозиции, прежде чем нажать на выключатель и позволить свету окончательно «впечатать» мгновение в бумагу.

Стас осторожно опустил этот лист фотобумаги в раствор проявителя. Запах уксусной кислоты и гидрохинона мгновенно забил ноздри — этот химический, мёртвый запах был ему привычнее аромата цветов в парке.

Он мерно покачивал ванночку. Прошло несколько секунд, и на белом прямоугольнике начали проступать серые тени. Сначала — контуры беседки, затем — ветви ив, и наконец, словно из тумана, выплыло лицо Антонины. В красном свете её улыбка казалась застывшей маской.

Следующее фото. Станислав в своей форме с Ниной на руках. Форму он надевал крайне редко, может, несколько раз в год. Да и не любил он её. Она давила, сковывала движения, была грубой. Ему гораздо привычней были лёгкие брюки, просторный пиджак, льняная рубашка. Но для истории это фото должно быть. «Зафиксировать и подшить к делу», — привычно отозвалось в голове.

Закончив с семейными фотографиями, он занялся второй плёнкой. Для стороннего человека в них не было ничего необычного — фотографии того же парка, вокзала, улиц. Но для него на этих фотографиях была информация — вот в парке, на скамейке сидят два интересующих органы человека, один из которых в скором будущем будет давать показания, что в этот день был в Тяньцзине. Вот на вокзале женщина передаёт проводнику поезда свёрток. В отличии от личности женщины, пока не известно, что в свёртке, но в Чите этого проводника и свёрток уже ждут. Станислав был уверен, что где-то точно так же проявляют фотографии с ним самим, чтобы подшить к его делу. Но осознание этого помогало ему всегда держать себя в тонусе — никаких лишних слов, движений, связей. Есть только семья и задания.

— Станислав Иосифович, ужин готов, прикажете подавать? — крикнула из-за двери Аграфена Ивановна.

— Да, накрывай пока, я заканчиваю — ответил Стас.

Он развесил фотографии на тонкой бечёвке для сушки, но только те, что были “обычными”. Для других, служебных, у него было специальное место в шкафу, в его кабинете, который он всегда закрывал на ключ, когда уходил из дома.

Выйдя в столовую, он увидел, что Аграфена уже заканчивает сервировать стол. На столе лежала тяжёлая скатерть из белого дамаска. Она была накрахмалена до хруста и отглажена так безупречно, что заглаженные складки образовывали на столе строгую геометрическую сетку. Накрахмаленные салфетки, свёрнутые тугими конусами, стояли в массивных серебряных кольцах. Тарелки, купленные ими ещё в Харбине, были из тончайшего яичного фарфора. В свете люстры они казались почти прозрачными. Белизна фарфора контрастировала с глубоким кобальтовым рисунком — извивающимися драконами и лотосами. Для Chateau Margaux Аграфена Ивановна достала высокие хрустальные бокалы. Они были старыми, с тяжёлыми гранёными ножками, которые ловили свет от люстры и отбрасывали причудливые радужные узоры на скатерти. Начищенные до зеркального блеска серебряные приборы. Ножи лежали строго параллельно тарелкам, зубцы вилок смотрели в потолок с укоризненной прямотой. Плетёная корзинка, выстланная льняной салфеткой, в которой лежал свежий нарезанный «чуринский» хлеб — корочка к корочке. В глубоком салатнике из резаного стекла покоился летний салат: горка тончайших, почти прозрачных ломтиков молодого огурца и пунцового редиса. Они были пересыпаны мелкорубленым укропом — таким свежим, что его аромат пробивался даже сквозь запах воска и старого дерева. Аграфена Ивановна не признавала китайских заправок; салат едва блестел от капли лучшего прованского масла, подчёркивающего естественную сочность овощей.

Но истинным украшением стола была небольшая фарфоровая менажница с солёными грибами. Это были крошечные, один к одному, лесные маслята, плавающие в густом, прозрачном рассоле. Сверху Аграфена Ивановна украсила их кольцами репчатого лука — тонкими, как папиросная бумага, — и несколькими веточками петрушки. Каждый гриб был очищен и подготовлен с такой тщательностью, какая бывает только у людей, знающих цену ручному труду и бывшему достоинству.

В центре стояла открытая, но не початая, бутылка Chateau Margaux.

Антонина уже сидела за столом и помахала Станиславу -

— Стас, давай быстрее, я уже устала смотреть на эту красоту, я есть хочу!

— Я уже здесь — улыбнулся Стас, заправляя салфетку за ворот рубашки.

Из кухни беззвучно вошла Аграфена Ивановна. В руках она несла тяжёлый поднос из тёмного дерева. На нем, окутанные облаком ароматного пара, застыли два глубоких горшочка из темной, обожжённой глины.

Она остановилась у плеча Станислава и осторожно поставила горшочек на подставную тарелку из тончайшего фарфора. Глина и кобальтовый рисунок — грубость земли и изящество империи — соприкоснулись с едва слышным звоном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.