Валерий Колокольников – Колея (страница 4)
Шёлковые шторки захлопнулись с тихим, деликатным шелестом, который тут же потонул в звоне цикад.
— Спасибо, Ама, — Станислав легко сбежал по ступенькам беседки и забрал у неё камеру.
Он привычным движением взвёл курок перемотки плёнки, готовя аппарат к следующему кадру. В этот момент он был не старшим лейтенантом ОГПУ, а просто счастливым мужем и отцом, который хотел остановить время. Он ещё не знал, что этот механизм из латуни и стекла окажется надёжнее человеческой памяти. Через пять лет этот негатив станет единственным доказательством того, что этот солнечный день, эта беседка и их счастье вообще существовали в реальности.
— Стас, давай сделаем фото Нины и Амы, у тебя осталась ещё плёнка?
Станислав глянул на счётчик кадров
— Да, девять кадров.
Антонина отчётливо, почти по слогам сказала Аме — Присядь рядом с Ниной. Будет фото. Красиво!
Ама поняла, заулыбалась и бросилась поправлять волосы и одежду
— Будет класиво — затараторила она — Ама и Нина класиво!
Станислав навёл фотоаппарат на Аму и Нину. Щелчок, и ещё один кадр жизни был отпечатан на плёнке.
Станислав обожал фототехнику. Она казалась ему самым совершенным механизмом на земле. Это сосредоточение механики, физики и химии служило, по его мнению, самой благой цели — оставить память. Память о людях, событиях, временах. Как же жаль, что человечество изобрело фотографию так поздно. Сколько всего мы могли бы узнать, увидеть, даже почувствовать того, что было раньше. Зато следующие поколения уже точно будут видеть мир точно таким, каким его видим мы.
— Стас! — позвала Антонина — Пусть Нина поспит здесь, в беседке, а мы пока прогуляемся вокруг озера.
— Хорошо — ответил Стас и бросил няне короткое: «Чжаогу-хао сяо-цзе шуй-цзяо»7[1]. Ама послушно склонила голову. Антонина лишь вздохнула — она так и не привыкла к этим гортанным звукам, которые муж произносил так легко».
Станислав смотрел на Антонину. Всего месяц назад она перенесла тяжёлые роды, а сегодня выглядела просто шикарно. Лёгкое платье подчёркивало ее ничуть не изменившуюся изящную фигуру. Это был их первый выход на длительную прогулку и Антонине она давалась относительно легко. Только на велосипеде она проехала всего метров сто и пожаловалась на лёгкую боль внизу живота. В остальном она чувствовала себе отлично.
— Стас, я говорила тебе, что вчера получила письмо от мамы? Нет? Видимо закрутилась с Ниной. Мама пишет, что у неё всё отлично. Она устроилась буфетчицей на Курском вокзале. Все как она любит — вокруг много людей, шум суета — улыбнулась Антонина.
— Как там вообще, в Москве? Что пишет? —спросил Станислав.
— Говорит, нормально. Продукты есть, транспорт ходит. Живёт, правда, в коммуналке, зато недалеко от центра. Где-то в районе Китай-города. Но я её знаю, она обязательно добьётся лучшего. Сейчас она уже, наверное, получила моё письмо о рождении Нины. Ох и обрадовалась, наверное. А мы сможем отправить ей нашу совместную фотографию?
— Конечно, что за вопрос? Проявлю эту плёнку, там как раз должно быть несколько красивых кадров.
— Ещё она очень ждёт нас — вздохнула Антонина — Говорит, что сейчас там настоящая жизнь. Всё строится, новые заводы, фабрики. Я тоже читала об этом в газетах. Пишут, что запустили ДнепроГЭС, это самая большая электростанция в Европе. Теперь во всем Союзе будет тепло и светло. А в Челябинске, помнишь Валю, из отдела статистики, она как раз оттуда, построили огромный тракторный завод. В газете написали, что трактор “Сталинец” — лучший в мире, ничего подобного ни у кого нет.
— Да — рассеяно ответил Станислав — ни у кого...
— И я вот думаю — снова заговорила Тоня — может все-таки подумаем о переводе? Ну сколько можно здесь сидеть? Ты хотя бы понимаешь по-китайски, я же не могу выучить и нескольких слов. Тяжёлый он для меня, непонятный. Вчера на рынке полчаса не могла объяснить продавцу, что мне нужна репа, а не морковь. Так и не понял. Так как, Стас, подумаем? Ты ведь можешь получить отличные рекомендации от самого Богомолова8[1].
— Подумаем, Тонечка, обязательно подумаем. Мне надо кое-какие дела доделать, может ещё полгода-год, не больше. Самому уже этот Китай поперёк горла. Но служба есть служба, ничего не поделаешь.
Они остановились у небольшой пристани. Мимо проплывала пара уток-мандаринок. Их разноцветное оперение, красивейшие лотосы, ивы, склонившиеся к воде, всё это создавало чувство полнейшей гармонии и единения с природой. Здесь казалось, что так и во всем мире — красиво, солнечно, тепло, беззаботно.
“Как ей сказать о том, что мы не поедем в Москву?” — мучительно думал Станислав. В отличии от жены он читал не только советские газеты и имел доступ к документам, которые заставляли задуматься. Да, с одной стороны, страна росла и крепла сумасшедшими темпами. Но с другой... По работе он не пропускал ни одного номера антисоветской харбинской “Зари”. Там много писали о голоде в деревнях в Советской Украине и на Кубани. Писали о многочисленных арестах тех, кто возвращался в СССР из-за границы, а потом они бесследно исчезали. Читал парижскую газету Петра Струве “Возрождение”, где писали о строительстве СЛОНа — огромного Соловецкого Лагеря Особого Назначения и о, якобы, массовых расстрелах там. Конечно, он понимал, что львиная доля этого — откровенное вранье, чтобы получить от западных капиталистов средства на поддержку белоэмигрантского движения. Но если хотя бы капля из этого правда... В последнее время он стал в разы больше получать указаний о проверке того или иного сотрудника полпредства на предмет лояльности советской власти. Донесения китайских товарищей, которые он передавал в особый отдел, теперь проверялись все более тщательно и детально. Создавалось впечатление, что власти перестают верить всем. Даже части самой себя. А он и был этой частью.
Вначале он думал вернуться в Хабаровск, где начинал свою деятельность ещё будучи внештатным корреспондентом армейской газеты “Тревога”. Тогда, за умение подмечать детали, аналитический ум, знание китайского языка и фотодела, его и заприметил Гай Лазаревич Туманян, главред “Тревоги”, Первый секретарь консульства СССР в Пекине, но по совместительству и сотрудник РазведУпра РККА. Впоследствии, Станислав все чаще получал от Туманяна задания о контактах с китайскими товарищами, их проверке, иногда слежке и наблюдении. Отчёты от Станислава ложились на стол Туманяна регулярно и за короткое время Станислав стал для Туманяна одним из наиболее ценных сотрудников. И три кубаря в петлице Станислава, скорее всего, были признанием Туманяном его ценности.
Его мысли нарушил голос Антонины.
— Может пойдём домой, Стас? Если честно, я немного устала. Можем по пути зайти в Чурин9[1], купить ананас, взять бутылочку Шато Марго, я не пила его уже, кажется, сто лет. Посидим вечером, послушаем пластинки. Я купила кое-что новенькое, тебе точно понравится. А Ама с Ниной побудет в детской.
Они двинулись обратно, к беседке, где сладко спала Нина в коляске и дремала Ама.
Глава 3
Они вышли из ворот Бэйхая, и шум города мгновенно поглотил их. После прохлады озера этот гомон казался почти осязаемым: звон велосипедных колокольчиков, крики уличных торговцев и мерный топот босых ног рикш.
Станислав катил велосипед одной рукой. Вторая его ладонь привычно лежала в кармане пиджака. Антонина шла рядом, то и дело оглядываясь на Аму. Няня, словно маленькая черно-белая тень, бесшумно толкала перед собой коляску.
На углу, где начинались кварталы с европейской застройкой, над входом в массивное здание сияла вывеска: «И. Я. Чуринъ и Ко». Буквы с “ятями” выглядели здесь, в сердце Китая, как привет из безвозвратно ушедшей России.
— Зайдём, Стас? — Антонина коснулась его локтя. — Аграфена Ивановна просила муки и масла. И мяса... Она обещала сделать то самое жаркое в горшочках, с черносливом.
Станислав кивнул. Он прислонил велосипед к стене у входа, кивнул Аме, чтобы та осталась с коляской в тени навеса, и они вошли внутрь.
В магазине Чурина пахло иначе, чем на пекинских рынках. Здесь не было запаха соевого соуса и жареного кунжута. Здесь пахло домом: свежевыпеченным ржаным хлебом, копчёной краковской колбасой и ванилью.
У мясного прилавка Станислав внимательно наблюдал, как приказчик в белоснежном фартуке ловко орудует тяжёлым тесаком. — Вот этот край, — Антонина указала на кусок парной говядины с тонкими прожилками жира. — Аграфена Ивановна говорит, что для жаркого мясо должно «дышать».
Пока приказчик заворачивал свёрток в плотную вощёную бумагу, Станислав отошёл к винному отделу. Его взгляд скользил по рядам этикеток. В Пекине можно было достать всё, что угодно. Он протянул руку и снял с полки бутылку с темным стеклом. Chateau Margaux. Настоящее, французское.
«Интересно, есть ли такое в Союзе? Будем надеяться», — мелькнуло в голове.
— Ещё вина, Стас? — подошла Антонина. — У нас ведь праздник? Нине — месяц, и мы... мы ведь скоро едем домой?
— Домой, — эхом отозвался Станислав, расплачиваясь хрустящими купюрами. — Домой, Тоня.
Он подхватил тяжёлый бумажный пакет, от которого пахло кровью и свежей бумагой. Выходя на улицу, он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Завтра в этом же магазине этот же приказчик может передать конверт «кому надо», и вся их нарядная жизнь превратится в пухлую папку с донесениями. Но сегодня на ужин будет жаркое и французское вино.