Валерий Колокольников – Колея (страница 1)
Валерий Колокольников
Колея
Глава
Историческая справка
Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД) была спроектирована и построена Российской империей в конце XIX века как стратегическая магистраль, призванная обеспечить кратчайший выход к Тихому океану и закрепить влияние России в Маньчжурии. Идейным вдохновителем проекта выступил министр финансов С. Ю. Витте, а непосредственное руководство работами осуществлял инженер А. И. Югович. Правовой основой строительства стал секретный «Союзный договор между Российской империей и Китаем» (Ли-Лобановский договор), подписанный 8 сентября 1896 года. Изыскательские работы начались в 1897 году, тогда же на реке Сунгари был основан административный центр дороги — город Харбин. Официальное открытие магистрали, протяжённостью более 2500 километров, состоялось в 1903 году. Дорога пересекала горный массив Большой Хинган, где была построена стратегически важная станция Бухэду с уникальным депо и тоннелями.
Строительство магистрали дало мощный импульс урбанизации региона, превратив пустынные территории в узлы мировой торговли. На базе пристанционных поселков выросли крупные промышленные и культурные центры, такие как Дальний (ныне Далянь), ставший одним из крупнейших портов Азии, и Чанчунь. Харбин, заложенный как временный рабочий поселок строителей, за несколько десятилетий превратился в современный многомиллионный мегаполис, сохранивший в своей основе российские принципы градостроительства и архитектурный облик.
За десятилетия существования дороги в Маньчжурии сформировалась уникальная социальная среда. В отличие от временных поселений, русские сотрудники КВЖД жили здесь оседло, целыми семьями. На станциях и в городах выросли поколения, для которых полоса отчуждения была единственным домом. Была выстроена полноценная гражданская инфраструктура: школы, гимназии, православные храмы, больницы, театры и библиотеки. Быт русских семей в Маньчжурии сочетал в себе дореволюционные традиции с техническим укладом железнодорожного ведомства, создавая преемственность поколений и ощущение глубокой укорененности на этой земле.
После поражения России в войне с Японией и подписания Портсмутского мирного договора 1905 года, южная ветка КВЖД отошла японской стороне, став Южно-Маньчжурской железной дорогой (ЮМЖД). Оставшаяся часть магистрали перешла в режим совместного управления. 31 мая 1924 года между СССР и Китайской Республикой было подписано соглашение, закрепившее статус КВЖД как паритетного коммерческого предприятия.
В 1929 году из-за попыток китайской стороны захватить контроль над дорогой вспыхнул вооруженный конфликт, завершившийся победой Особой Дальневосточной армии и подписанием Хабаровского протокола, восстановившего советские права.
Положение русских сотрудников КВЖД резко осложнилось после оккупации Маньчжурии японскими войсками в 1931 году и провозглашения 1 марта 1932 года марионеточного государства Маньчжоу-Го. Японская военная администрация проводила политику жесткого вытеснения советского персонала, используя местную китайскую полицию для административного давления, обысков и арестов «до выяснения обстоятельств». Отношение китайского населения к сотрудникам дороги варьировалось от делового сотрудничества до открытой враждебности, подпитываемой ростом национализма.
23 марта 1935 года, в условиях фактической невозможности дальнейшей эксплуатации, СССР подписал соглашение о продаже своей доли КВЖД правительству Маньчжоу-Го за 140 миллионов иен. Это привело к массовой репатриации сотрудников и их семей в Советский Союз; при выезде многие подвергались задержаниям со стороны китайской полиции и проверкам японских военных миссий по подозрению в шпионаже.
20 сентября 1937 года был издан Оперативный приказ НКВД № 00593, положивший начало массовым репрессиям против «харбинцев» — бывших служащих КВЖД и репатриантов из Маньчжурии.
Глава 1.
Вчера весь день шёл дождь. Слабая осенняя изморось. Этого хватило, чтобы превратить и без того разбитую дорогу в глинистое месиво. Видавшая виды полуторка1[1] делала по этой дороге уже четвёртый рейс за эту ночь. Надрывно воя двигателем, скрипя рессорами, пробуксовывая и поскальзываясь в колее, копия американского «Форда» пробиралась сквозь предрассветную тьму в сторону бывшей усадьбы Дрожжино, а ныне — Бутовского полигона.
Болеслав сидел на лавке возле доски, которая отделяла осужденных от конвоиров. Машину трясло и бросало из стороны в сторону на ухабах, и Болеслав бился то головой о жестяной борт кузова, то о доску. Боли он не чувствовал, но удары мешали сосредоточиться. В голове, как заезженная пластинка, прокручивались последние очные ставки. Николай. Брат Вали. Человек, с которым они вместе работали в депо, с которым делили хлеб на станции Бухэду.
— Зачем? — беззвучно шевелил губами Болеслав.
Ответа не было. Были только сухие строчки протоколов, где их общие посиделки в Китае превращались в «сеансы связи с японской агентурой». Николай методично, деталь за деталью, скармливал следствию их жизнь. Каждый вечер, когда Болеслав заходил к ним лишь для того, чтобы увидеть Валю, Николай перелицевал в шпионскую явку.
Почему он это сделал? Из страха перед пытками? Или в нем всегда жила эта тёмная, тихая зависть, которую Болеслав не замечал за своей наивной верой в людей? Николай ведь знал, что, называя их общую квартиру конспиративной, он подставляет под удар и свою родную сестру. Неужели инстинкт самосохранения настолько вытравил в нем человека, что он согласился бросить Валю в этот же костёр?
Молнией вспыхнуло воспоминание, когда он впервые увидел Валю. Она смущённо отводила глаза, он же не мог оторвать взгляда от ее лица. С того дня он стал бывать у Николая чаще и чаще, чуть ли не каждый день. Цель была только одна – увидеть Валю. Момент, когда он впервые коснулся ее руки, отпечатался в памяти как фотография. Первый танец под хриплую музыку из патефона. Много позже – первый поцелуй.
Когда они решили пожениться, казалось, Николай был безмерно счастлив за сестру, считал Болеслава лучшим выбором. Спустя всего пару лет он будет обвинять Болеслава в чудовищных вещах – измене Родине, диверсиях, антисоветской агитации.
В 1934 году, когда новости о предстоящей продаже КВЖД японцам уже знали все, в квартиру Браже нагрянула китайская полиция. Арестовали всех, кто там был – Николая, Болеслава, Валентину и ещё пару знакомых. Под надуманным предлогом – нарушение паспортного режима, Болеслава продержали в тюрьме два месяца. Выпустили со справкой о выдворении за пределы Маньчжоу-Го. Это задержание, впоследствии, станет ключевым фактом в деле Болеслава. Якобы за время в тюрьме он и был завербован японской разведкой и отправлен в СССР под прикрытием депортации.
После переезда из Китая в Москву он с родителями и Валей жил в старом вагоне №4459 в тупике, на Октябрьской железной дороге, возле станции Москва — товарная. Не люкс, конечно, но тепло и сухо. Зарплата позволяла жить неплохо, после отмены карточек в магазинах можно было купить хорошие продукты, иногда даже без огромных очередей. Даже в близлежащих магазинах можно было купить Советский сыр и, новинку, Докторскую колбасу. На рынке брали мясо и овощи, хотя цены там, конечно, кусались.
Через три года после переезда у Болеслава и Вали родился сын. Гена. Геннадий Болеславович, как шутливо называл его дед. Болеслав поморщился – как они с Валей? Наверняка Валю затаскали на допросы, но родители помогают с сыном. Всегда помогали. Только если… Нет, не могут арестовать и Валю. Она с грудным ребёнком, совсем молодая девчонка. Следователи не могут не видеть, что в ней точно нет никакой угрозы.
Болеслав вздрогнул, когда справа от него что-то лязгнуло. Это конвойный открыл маленькое окошко в задней двери. Закурил. Запах армейской махорки был куда приятней той, которой делились арестанты: в этой чувствовался аромат настоящего табака. Болеслав жадно втянул запах носом. Вспомнил, как в прошлом году к ним приезжал Стас, его родной брат. Станислав угощал его американскими сигаретами, Lucky Strike, кажется. Жизнь в портовом городе и неплохая должность позволяли ему такую роскошь. Станислав рассказывал о жизни в городе, вскользь упомянув работу в крайкоме профсоюзов и — самое главное — то, что они с Антониной ждут второго ребёнка! Тогда же Болеслав впервые показал Стасу сына.
«Если даже мне придётся отсидеть эти пять, десять, может даже больше, после этого я заберу Валю, сына, и мы поедем во Владивосток, к Станиславу», — подумал Болеслав. «Родной брат, при хорошей должности, обязательно поможет встать на ноги, найти работу. Обоснуемся, дети пойдут и заживём как люди. Ничего, всё у меня ещё впереди, надо собраться и пережить это… недоразумение.»
От ареста до сегодняшнего дня он сидел в «Таганке», Таганской тюрьме. Место не самое приятное, особенно жуткие камеры, рассчитанные на двадцать-тридцать человек, в то время как сейчас там могло сидеть до сотни. Правда, многих часто уводили на допросы, и можно было занять место у стены, чтобы немного поспать.
Сон был там единственной ценностью, но и его отнимали допросы. Сколько их было? Все заканчивались одним и тем же –