Валерий Климов – Потомок (страница 9)

Посмотрел и… пропал. Красавица Лида с Нижегородчины, гостившая вместе с матерью в этом городе у своей тётки, поразила его сердце раз и навсегда.

Через месяц она стала его женой, и у Алексея началась размеренная семейная жизнь.

1941 год. Баку. Начало войны.

Война, бесцеремонно вторгшись в мирное существование огромной страны, коснулась своим чёрным крылом десятков миллионов семей, в числе которых оказалась и семья Алексея Живова.

В первый же день после её объявления ушёл добровольцем на фронт его старший брат Гриша.

Учитывая его высшее образование, он был направлен на краткосрочные командирские курсы, после которых уже в офицерском звании попал в самое пекло ожесточённых боев. Первые месяцы от него ещё приходили редкие весточки, но в самом начале 1942 года связь с ним оборвалась.

Гриша пропал без вести (как позднее выяснилось, он был, тогда, ранен и попал в госпиталь, после которого вновь направился на фронт, где весной 1943 года вторично пропал без вести, и, на этот раз, уже окончательно – судя по всему, он погиб в мае того года при штурме знаменитого Крымского укрепрайона врага, располагавшегося впереди главного немецкого оборонительного рубежа на Кубани под названием «Голубая линия» и опоясывавшего станицу Крымская – ныне города Крымск) – и Алексей понял, что больше он его никогда не увидит…

Из писем родни Живов знал, что на фронт попал и его младший брат Костя, до последнего времени проживавший вместе с родителями в их родной Ольховке, куда те, после долгих мытарств и скитаний по Сибири, всё же вернулись перед самой войной.

Одного только Алексея, до поры – до времени, не призывали в действующую армию.

Виной тому была бронь, которая, в то время, полагалась в Баку основным работникам местных нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей отраслей, являвшихся стратегическими в обеспечении обороноспособности страны.

Сказать, при этом, что он рвался на фронт, было бы неправдой. Родившиеся в предвоенные годы у них с Лидой две дочки (Римма и Жанна) были ещё совсем крохами, и его отцовское сердце разрывалось от мысли, что их может ждать безотцовщина в таком юном возрасте в случае его гибели на фронте.

Но и от армии Алексей не увиливал. В их роду давно бытовал такой принцип: «Сам в охотники (добровольцы) не рвись, но и смерти не боись, а попал в неравный бой – погибай, но насмерть стой». Вот, Гриша нарушил этот семейный девиз и… погиб (что стоит за словами «пропал без вести», к тому времени, все уже знали достаточно хорошо). Поэтому, когда Алексей, всё-таки, получил повестку из военкомата, он принял это как должное.

1942 год. Отправка на фронт.

17 июня 1942 года Алексей Живов был призван в РККА (Рабоче-крестьянскую красную армию) Орджоникидзевским РВК города Баку Азербайджанской ССР.

Ускоренный курс молодого бойца он проходил в учебной части в Приуралье, в которой вновь призванных на службу солдат, в прямом смысле, морили голодом и, при этом, до изнеможения мучили изнуряющей физподготовкой.

Жирный нерусский майор, являвшийся командиром их части, видимо, был из местных, потому что к нему каждый вечер, почти не таясь, приходили его многочисленные родственники и сумками уносили продукты, предназначенные для солдат. Не отставали, в этом, от него (только в более скромных размерах) и некоторые ротные командиры, кстати, тоже из местных.

Результатом этого стала смерть сразу нескольких солдат, не выдержавших «ритма жизни» данной части.

К удивлению Алексея и других новоявленных красноармейцев никакого серьёзного разбирательства по этому поводу не было.

Умерших буднично похоронили, а приехавший извне «разбиратель» уехал из части с тяжело нагруженными сумками.

Алексея и его товарищей по учебной роте спасало то, что один из бойцов нечаянно обнаружил в полукилометре от их части полуразрушенный сарай с достаточно большим количеством кормовой свеклы, и теперь каждую ночь, по очереди, небольшая группа солдат их роты уходила туда за «провиантом» для себя и своих товарищей.

После их возвращения все быстро разбирали принесённую свеклу и усердно грызли ослабевшими зубами эти слегка промёрзшие овощи, дающие им силы продержаться следующие сутки, в обеденном рационе которых их вновь ожидала лишь «пустая» вода с какой-то травой, скромно называемая руководством «солдатским супом».

Соседней роте повезло больше. Их «ротный» продукты не воровал, солдат понапрасну не гонял и, судя по всему, действительно, был порядочным человеком, за что, впрочем, находился в явной немилости у тучного майора.

В один из дней этого кажущегося нескончаемым курса молодого бойца, на очередном занятии по физподготовке, Алексей неудачно оступился и подвернул ногу, и как назло, именно после этого, их занятие посетил редко появляющийся на подобных мероприятиях майор.

Он сразу же накричал на прихрамывавшего и поэтому отставшего от остальных Живова, назвав его «симулянтом» и «плохим солдатом».

От захлестнувшей его обиды Алексей впервые потерял над собой контроль и, остановившись, демонстративно сел на пригорок, сказав, что никуда больше не побежит, так как подвернул ногу.

Жирный майор сначала долго нецензурно ругался, потом выхватил из кобуры свой пистолет и исступленно заорал, что застрелит его, если он немедленно не присоединится к пробегающим мимо него товарищам.

Но на Алексея, то ли от голода, то ли от сильной боли в уже ставшей опухать ноге, накатило какое-то безразличие к своей судьбе, и он, резко расстегнув ворот своей гимнастерки, совершенно спокойно произнёс:

– Стреляйте, товарищ майор! Стреляйте! Раз «слабо» – на фронт – в немцев пулять, так хоть, в тылу в своего стрельните! Одной смертью больше, одной – меньше, на вашем счету будет, не всё ли Вам равно?! А, товарищ майор?

Ошалевший майор, от неожиданности, не сразу нашёлся, что сказать, и лишь, по прошествии нескольких секунд, дал команду «ротному» доставить солдата Живова к фельдшеру, пообещав «разобраться» с ним позже.

Но выполнить своё обещание нечистый на руку командир не успел, так как уже на следующий день он был арестован.

Когда его сажали в автомобиль особистов, на него было страшно смотреть. Его толстые щёки разом опали, а помутневшие от страха глаза слезились и молили о пощаде. Но никому в части не было его жалко. Жаль было нескольких ящиков с тушёнкой, «конфискованных» особистами в его кабинете и увезённых ими в качестве «вещественных доказательств» его воровства.

В части появился новый командир, и солдаты в оставшийся срок их боевой подготовки впервые стали получать свою законную пайку.

По окончании курса молодого бойца Алексея и ещё нескольких солдат из их учебной части направили на курсы военных водителей.

Какими критериями руководствовались, при этом, производившие данный отбор офицеры, никто не знал, но этот поворот судьбы давал их «избранникам» ещё один временной промежуток тыловой жизни перед отправкой на передовую.

Успешно окончив вышеуказанные курсы, рядовой Живов совместно с другими новоявленными шоферами был отправлен на фронт.

В каком-то промежуточном палаточном лагере, где не менее сотни военных водителей были размещены перед их распределением в конкретные воинские части, в его судьбе чуть было не произошёл ещё один крутой поворот.

На утреннем построении всему личному составу, расположенному в данном лагере, было неожиданно объявлено о том, что большая часть присутствующих будет направлена в танковые части и переучена, там, на водителей танков.

Это сообщение прозвучало, как гром среди ясного неба. О том, насколько коротка жизнь танкистов, знали все, и поэтому в лагере моментально установилась угрюмая тишина.

Офицер из танковой части с небольшой возвышенности стал зачитывать список будущих танкистов, а солдаты, услышав свою фамилию, ёжились и, с горестным вздохом произнеся в ответ уставное: «Я», нехотя переходили во вновь образовавшееся за его спиной построение.

Первоначальный строй молодых шоферов, в котором находился и Живов, таял прямо на глазах.

Наконец, в нём остался лишь один Алексей, но в этот момент офицер закончил читать список и, даже не взглянув на него, дал команду своим новым подчинённым следовать за ним.

Колонна будущих танковых водителей молча двинулась с места, а Алексей, простояв в полной растерянности не менее минуты, нерешительно направился в сторону капитана, командовавшего в данном лагере со времени их вчерашнего прибытия.

Подойдя к нему на расстояние двух метров, он представился ему, как положено по уставу, и спросил разрешения обратиться.

Капитан разрешил, и Алексей доложил ему, что его фамилия не прозвучала в списке офицера-танкиста.

– Ну, и радуйся, – неожиданно прозвучало в ответ. – Теперь у тебя больше шансов остаться в живых появилось. И не ты один здесь остался. Ещё восемь человек, находящихся в наряде по лагерю, тоже не попали в тот список. Значит, такая ваша судьба, солдатики! Дуй, Живов, обратно в свою палатку и не высовывайся оттуда, пока танкисты вместе с «отобранными» отсюда не уедут. Сегодня ещё шоферов пригонят и вас вместе с ними перераспределят в ваши новые части. Давай, Живов, иди! Не маячь передо мной! Утомил…

Алексей всё в той же растерянности медленно отошёл от капитана и не спеша проследовал в свою палатку.

А к вечеру в их лагерь, действительно, прибыло несколько десятков молодых шоферов, и на следующий день он и ещё девять военных водителей, получив десять новеньких американских «студебеккеров» уже ехали своим ходом к фронту под командованием молоденького лейтенанта.