Валерий Климов – Потомок (страница 8)

Догнав отца уже возле раскрытых настежь ворот, он судорожно обнял его и долго не отпускал.

Конвоиры сначала немного замешкались, но затем очень решительно оттолкнули Алексея в сторону, и ему осталось только встревожено смотреть им вслед.

В России, в тот период, стремительно набирали обороты такие неоднозначные по своей сути процессы, как «сплошная коллективизация» и неразрывно связанное с ней «раскулачивание зажиточных крестьян».

Не обошли стороной эти процессы и Ольховку.

Пётр Дмитриевич недаром слыл очень умным и дальновидным человеком, к тому же всегда отличавшимся законопослушанием и лояльностью к власти, какой бы она не была. Поэтому, при создании в их селе колхоза, он, одним из первых, безвозмездно отдал туда излишки своего скота и сельскохозяйственного инвентаря, оставив в семье этого добра ровно столько, сколько по советским нормам в их местности могли иметь «середняки», не подпадавшие вместе с «бедняками» под навязываемое сверху «раскулачивание».

Наёмных работников в семье Живовых никогда не было, поскольку со всеми хозяйственными делами они справлялись сами за счёт своей сплочённости и трудолюбия, в гражданской войне никто из них не участвовал, политики они сторонились и с односельчанами не ссорились…

Словом, придраться к ним было сложно, но, видимо, очень хотелось, так как Пётр Дмитриевич имуществом-то с колхозом поделился, а, вот, вступать в него желания не изъявил, и, поскольку он был весьма уважаем в Ольховке, то многие жители села, равняясь на него, вступать в колхоз также явно не спешили, что несомненно очень сильно раздражало новую местную власть.

В конечном счёте, это и привело к появлению людей в кожанках в доме Живовых…

На следующий день в их доме ничего не изменилось.

Все по-прежнему с тревогой ждали новостей из уездного центра.

Тем временем стемнело, и мать, тяжело вздыхая и действуя скорее по привычке, чем осознанно, занавесила окна и зажгла керосиновую лампу.

В этот момент в сенях громко хлопнула входная дверь, и Алексей со всей его семьёй разом замер, с тревогой устремив свой взгляд на комнатную дверь.

Она резко распахнулась, и в комнату бесшумно вошёл … отец.

На нём моментально, плача и смеясь от радости, повисли жена и все его дети.

Несколько минут они не давали ему вымолвить ни слова, пока он, наконец, не освободился от их объятий и, повторяя своё любимое: «Ну… будет… будет…», не присел на ближайшую лавку.

Все остальные тут же быстро уселись вокруг него и напрягли всё своё внимание, ожидая от него рассказа о своём счастливом освобождении.

Однако отец, помолчав несколько секунд, неожиданно попросил у матери самогона и, когда она принесла его, залпом выпил целый стакан, закусив выпитое небольшой луковицей и горбушкой хлеба.

После этого он встал и, сказав своим обычным суровым голосом, что скоро придёт, вышел из дома.

Алексей заметил, что, при этом, у отца в глазах сверкала бешеная ярость, а его кисти рук то и дело сжимались в кулаки, но ничего не сказал об этом своим родным, поскольку, и без этого, мать стояла в жуткой растерянности и тревоге, а у сестёр вновь на глазах появились слёзы.

Гриша, вышедший на правах старшего сына вслед за отцом, вскоре вернулся и, улучив момент, тихо шепнул Алексею и Косте о том, что тот, взяв из потайного места в сарае своё охотничье ружьё, куда-то ушёл.

Прошло не менее часа, прежде чем отец вернулся обратно в дом.

Он вошёл в комнату с ружьём в руках и с какой-то отрешённостью в глазах.

Мать, до этого не находившая себе места, бросилась ему навстречу и, горько плача, стала расспрашивать его, не взял ли он часом какого греха на душу, на что отец сначала долго ничего не отвечал и, лишь велев Грише спрятать ружьё в старом тайнике и сев на своё обычное главное место за семейным столом, тихо сказал ей одно слово: «Нет»…

Немного погодя, он скупыми, но выразительными, фразами поведал своей семье о выпавших на его долю испытаниях в эти неполные два дня его отсутствия.

С его слов, утром прошлого дня он был доставлен в уездный центр и помещён в тамошнюю тюрьму, где пребывал в одной из переполненных людьми камер.

На допрос его вызвали всего лишь один раз, да, и то, только для того, чтобы ткнуть ему в лицо листком бумаги с письменным доносом на него одного из их односельчан, назвать его «врагом революции» и торжественно объявить ему, что он вместе со своими сокамерниками, а точнее, со слов мрачных людей в кожаных куртках, «соучастниками по контрреволюционной деятельности», будет расстрелян по утру следующего дня.

Всю оставшуюся ночь отец, в ожидании неминуемого расстрела, тихо молился и просил Бога не дать совершиться несправедливости в отношении него и его семьи, которую, в случае его смерти, могли ожидать притеснения и прочие невзгоды.

И, видимо, Бог услышал отцовские молитвы, так как ранним утром этого дня конвоиры вывели его из общей камеры и доставили в кабинет к начальнику тюрьмы, который с нескрываемой досадой в голосе объявил ему, что в последний момент он по непонятным для них причинам был вычеркнут местным руководителем чрезвычайной комиссии из уже подготовленного ими расстрельного списка и, следовательно, подлежит освобождению как невиновный.

– Куда же ты, тогда, бегал сейчас с ружьём? – тихо спросила у него мать.

– Да, к этому мерзавцу – Сеньке Кривому. Его мне назвал допрашивающий меня человек в кожанке. Он, видимо, уже не рассчитывал, что я выйду живым из тюрьмы, – угрюмо ответил ей отец.

– Ну, и? – ещё тише спросила мать.

– Ну, и … ничего! Не смог я выстрелить в него… Не смог… Полчаса стоял у его окна с ружьём, со взведённым курком, пока он вместе с женой и своими пятью детьми мал мала меньше ужинал… И не смог… Детей его пожалел… Они то – причём? Сгинут, ведь, без отца… Пускай он подавится вместе со своим колхозом нашим участком у речки! Всё равно нам здесь уже не жить. Не так, так эдак – погубит нас здесь новая власть! Уезжать нам отсюда, Матрёна, надо, и как можно дальше… – грустно вздохнул отец и тоскливо посмотрел в тёмное окно.

На следующий день, не искушая больше свою судьбу, отец с Гришей и Костей тайно выехали из села, а ещё через неделю, распродав за бесценок всю оставшуюся живность и заколотив двери и окна в своём большом доме, уехали из Ольховки и Алексей с его матерью и сёстрами…

1932 год. Лето. Город у моря.

Уже четыре года минуло с тех пор, как Алексей и его семья (в состав которой сразу вернулись ранее уехавшие из их села отец с Гришей и Костей) покинули Ольховку.

Судьба забросила их в большой южный город на берегу тёплого и ласкового моря – Баку – город, который европейцы, на рубеже веков, называли «Парижем Востока» и «Городом ветров».

Морской порт с его пароходами, синематограф, конка, театры и рестораны, национальный восточный колорит и специфический, в силу его многонационального и многоконфессионального состава, менталитет местных жителей буквально заворожили Алексея и его старшего брата Гришу.

На остальных же членов их семьи Баку произвёл меньшее впечатление, и они в нём не задержались.

Взяв с собой Костю и дочерей, отец с матерью, отбыли искать лучшей доли в сибирских краях, где, несколько ранее, уже обосновались на жительство отцовские братья со своими семьями.

Несмотря на все уговоры родителей, Алексей и Гриша наотрез отказались последовать за ними и впервые в жизни остались одни – без своей большой и дружной семьи.

Оба они были не робкого десятка, а природная сообразительность и большая физическая сила давали гарантию, что от голода они не умрут и в здешней жизни не потеряются.

Так всё и произошло.

Они устроились работать на нефтяные промыслы, в изобилии разбросанные на бакинской окраине, и их жизнь стала постепенно налаживаться.

Гриша даже, попутно, поступил учиться, и это занятие так его увлекло, что, получив хорошее среднее образование, он поступил в одно из высших учебных заведений Баку, которое закончил лишь незадолго до войны.

У Алексея же в 1932 году произошло событие, которое круто изменило всю его последующую жизнь.

Возвращаясь как-то вечером с работы домой, он случайно увидел, как на противоположной стороне улицы двое крепких подвыпивших парней нагло пристают к незнакомой девушке.

Они, нахально расставляя руки, мешали ей пройти и, глумясь, непристойно острили.

Девушка, готовая заплакать, бросала отчаянный беспомощный взгляд вокруг себя в надежде привлечь внимание редких прохожих, но те лишь шарахались от неё и окружавших её хулиганов, как от прокажённых.

Алексею, уставшему и голодному, конечно, тоже хотелось как можно быстрее дойти до своего дома, но ни в его принципах было оставлять слабых в беде, и он без раздумий перешёл дорогу.

Подойдя к вошедшим в раж и уже начавшим распускать руки парням, Алексей, как можно дружелюбнее, обратился к ним с просьбой отпустить девушку и дать ей пройти, но в ответ услышал лишь поток нецензурной брани и угроз в его адрес.

– Ну, что же, ребята, вы сами этого захотели, – всё также спокойно произнёс Алексей, не раз участвовавший в сельских кулачных баталиях, и первым же ударом своего крепкого кулака сбил с ног ближайшего к нему парня.

Драка длилась не более трёх минут.

Уложив, в конечном итоге, обоих парней в придорожную грязь так, что они уже не находили в себе сил подняться и запросили пощады, Алексей великодушно простил их и впервые посмотрел на испуганную девушку, честь которой он, только что, отстоял.