Валерий Климов – Потомок (страница 7)
Пётр Дмитриевич тут же резко бросил на неё свой суровый взгляд, но в последний момент, всё-таки, сдержался и промолчал.
Он до смерти не любил эти материнские нежности с поцелуями его мальчишек, считая, что они лишь портят настоящий мужской характер, который с самого детства методично вырабатывал у своих сыновей.
Однако, проводив сына до его вороного коня, отец вдруг и сам, неожиданно для себя, неловко чмокнул Алексея в его торчащий вихор и попросил быть поосторожнее по пути к лесу.
Его сильно тяготило, что он не мог самостоятельно выходить за пределы села, так как белые, заняв Ольховку, первым делом запретили всему взрослому населению покидать её территорию без их разрешения в течение ближайших двух-трёх дней, но деваться ему было некуда – приходилось мириться с «грубой силой» очередной новой власти.
Запрет белогвардейцев на выезд местных из села был напрямую связан с их активным поиском в Ольховке неуловимого красного командира Кондрата Цымбалова
Кондрат был их односельчанином и, вроде бы, даже приходился дальним родственником Живовым, но отец Алексея почему-то никогда с ним близко не общался.
Являясь участником русско-японской войны, на которой он получил тяжёлое ранение ноги и, как следствие этого, пожизненную хромоту, Пётр Дмитриевич, вообще, одинаково недоверчиво относился как к белым, так и к красным, искренне не понимая того, как можно так запросто стрелять в своих вчерашних фронтовых друзей, соседей и даже родственников только лишь за то, что они придерживаются других политических взглядов.
Что касается Кондрата, то он – типичный представитель сельской бедноты – осознанно встал на сторону красных ещё в 1918 году и, с тех пор, беспощадно дрался с белыми за революционную свободу для всех угнетённых и униженных (по крайней мере, так он искренне, тогда, считал).
Про него и его невероятное везение в здешних местах ходили настоящие легенды.
Говорили, что в первый раз он ушёл от верной смерти при его окружении группой белогвардейцев на опушке леса в соседнем уезде.
Тогда Кондрат неожиданно для них поднял вверх руку с гранатой, из которой предварительно выдернул чеку, и, прокричав, что сейчас взорвёт их вместе с собой, поднял своего коня на дыбы и, буквально, навалился вместе с ним на преграждавших ему дорогу к лесу белых конников.
Те в смятении расступились, и он на своём верном скакуне, в два счёта, скрылся в лесной чаще.
Запоздалая стрельба, открытая ему вслед не сразу опомнившимися белогвардейцами, нужного результата им не дала…
Во второй раз Кондрат с частью своего отряда был захвачен белыми врасплох, и избежать плена ему не удалось. Состоялся короткий «суд», и его, со связанными руками, вместе с другими пленными, повезли на телеге на расстрел к ближайшему перелеску.
Однако и тут отчаянный красный командир не смирился со своей участью.
Договорившись заранее со своими товарищами по несчастью и выбрав в пути нужный момент, Кондрат подал условный сигнал, по которому все пленные вместе с ним, разом спрыгнув с телеги, кубарем скатились в глубокий крутой овраг, полностью заросший высоким кустарником.
Вслед им тут же раздалась беспорядочная стрельба расстрельной команды, и… большинство спрыгнувших пленных навсегда осталось в этом заросшем овраге, но Кондрату опять повезло, и он вновь остался жив.
В третий раз Кондрат оказался в западне именно в тот день, когда Алексей привёл в Ольховку своего офицерского коня.
Ещё до появления Алексея в селе белые окружили дом Цымбаловых, в котором находился неуловимый красный командир, и предложили ему сдаться самому, чтобы в перестрелке не погибли его родные, находившиеся, в тот момент, вместе с ним в доме.
Кондрат согласился и крикнул им, что выходит. Однако, вместо того, чтобы выйти на крыльцо с поднятыми руками, как ожидал требующий этого белый офицер, он выпрыгнул из чердачного окна с противоположной стороны дома и, ранив, по пути, из своего револьвера двух стороживших его на той стороне белогвардейцев, в очередной раз скрылся от них в неизвестном направлении.
Разъярённые белогвардейцы прочесали всё село, но Кодрата так и не нашли.
Вот, поэтому, на всякий случай, они и запретили взрослым сельчанам покидать своё село.
Выставив конные разъезды, белые надеялись таким образом, всё-таки, поймать ненавистного им Цымбалова, если, конечно, он всё ещё оставался здесь.
Всего этого Алексей, естественно, не знал и поэтому спокойно повёл своего трофейного коня обратно теми же тропками, какими пробирался сюда около часа назад.
Однако, за околицей, он, немного подумав, всё же решил чуть-чуть срезать путь и повернул в сторону местного кладбища.
И тут, проходя вдоль задней части кладбищенской ограды, не просматриваемой со стороны села, мальчишка неожиданно услышал громко произнесённое кем-то своё имя.
У Алексея от ужаса «зашевелились волосы» на голове, поскольку голос доносился из старого заросшего травой могильного склепа, с незапамятных времён расположенного на самом краю сельского кладбища, но уже через миг его страх разом прошёл, поскольку он увидел вылезавшего оттуда и приветливо машущего ему рукой Кондрата Цымбалова.
Тем не менее, мальчик, остановившись, подождал, на всякий случай, пока тот сам подойдёт к нему с той стороны кладбищенской ограды.
Кондрат осторожно перелез через ограду и неспешно, как с взрослым, поздоровался с ним за руку, затем расспросил его об увиденных им белогвардейских разъездах и, лишь потом, спросил о трофейном красавце коне.
– Ну, что, Лёшка, подаришь мне свой трофей? – неожиданно спросил он у мальчика, когда тот ответил на все его вопросы.
– Бери, дядь Кондрат! – с лёгким сожалением в голосе ответил ему Алексей. – Всё равно отец велел его на место отвести…
– Ну, спасибо! – благодарно похлопал Алексея по плечу Кондрат. – А поесть у тебя, случайно, ничего с собой нет?
– Есть. Вот – узелки с припасами для меня с Гришкой. Бери себе, дядь Кондрат, любой из них, а мне с братом и одного, как-нибудь, хватит, – не задумываясь, поделился с ним продовольствием мальчик, понимая, что тому сейчас нужнее и конь, и узелок с едой.
– Ну, тогда, ещё раз спасибо тебе, паря! Буду жив, никогда тебя не забуду! – обрадовано сказал ему Кондрат. – А теперь, извини, но времени на разговоры у меня больше нет! Прощай, Лёшка, и не поминай меня лихом! Будем живы – не помрём!
С этими словами он в мгновенье ока взлетел на подаренного ему жеребца и, приняв от Алексея узелок, взял с места в карьер.
Отдалившись на несколько десятков метров от кладбища, Кондрат остановил на мгновение своего нового коня и, повернувшись лицом к мальчику, прощально махнул ему рукой, после чего, уже не оглядываясь, поскакал вдаль от родного села.
Немного погодя в той стороне раздались беспорядочные выстрелы и крики белогвардейского разъезда, заметившего беглеца. Но было поздно, и Кондрат вновь ушёл от своих преследователей.
А долго смотревший ему вслед Алексей впервые задумался о смысле событий, происходивших в его Ольховке в этот неожиданно ставший военным для неё год.
Потом он вдруг вспомнил о Грише, ожидающем его в лесной чаще, и быстро-быстро зашагал в сторону леса…
1928 год. Осень. Ольховка.
Холодный осенний ветер второй день по-хозяйски гулял по Ольховке, прогоняя с её улиц ребятню и редких односельчан, с трудом пробирающихся по своим неотложным делам через раскисшие дороги и огромные лужи, а в стёкла крестьянских домов уныло барабанил противный мелкий дождь, нагоняя на их обитателей смертную тоску и безнадёжность.
Тягостное уныние царило и в большом, построенном перед самой революцией, доме Живовых.
Сумеречный свет, едва пробивавшийся в комнату сквозь оконные стёкла, покрытые мелкой сеткой дождевых капель, слабо освещал молчаливо сидящих там восемнадцатилетнего Алексея, его братьев с сёстрами и отрешённо смотрящую в окно мать.
Молчание всех членов семьи лишь мрачно дополняло тягостную атмосферу внутри дома.
Такое же молчание было два года назад, когда они похоронили скоропостижно скончавшегося от воспаления лёгких его старшего брата Ефима, и разошлись по домам соседи, присутствовавшие на поминках.
Нынешнее же молчание было ещё страшнее из-за тревожного ожидания трагической вести и царящей, в связи с этим, полной неопределённости в предстоящих им делах.
Всё началось угрюмым утром прошлого дня, когда к ним в дом, с первыми каплями начинающегося дождя, внезапно вошли несколько вооружённых людей в кожаных куртках и арестовали отца Алексея.
На лице Петра Дмитриевича, при этом, застыло выражение полной растерянности и недоумения.
Находясь в прострации от всего происходящего, он не смог вымолвить ни слова в свою защиту, и мать, почувствовавшая смертельную угрозу, исходившую от этих людей, в поисках непонятно чего перерывших весь их дом, но так ничего и не нашедших, запричитала и заохала так, что было слышно во всех соседских дворах.
Но причитания не помогли, и отца Алексея, прилюдно назвав «кулаком, пущающим вражеские пропаганды», вывели из дома.
Лишь тогда Алексей, всё это время простоявший, как вкопанный, у тёплой печи, неожиданно встрепенулся и выбежал вслед за ушедшими.