Валерий Климов – Потомок (страница 5)
Последовав данной рекомендации, я осторожно перелистал её последние странички и тут же обнаружил между них две старые купюры десятирублёвого достоинства, 1909 года выпуска. Судя по всему, удерживавшие их там тонкие нитки бежевого цвета частично сгнили и больше не выполняли функцию тайного хранения данных денежных средств.
Со столь сенсационным открытием я, конечно, немедленно поспешил за разъяснением к своим дедушке и бабушке, однако в соседней комнате застал только одного деда Алексея (так как бабушка Лида, с его слов, куда-то отлучилась из нашей квартиры по хозяйственной надобности).
Выслушав моё взволнованное сообщение о находке и недоумённо повертев в своих руках «шагреневую» книжку и вынутые мной из неё записку и деньги, дедушка без малейшего сомнения заявил мне, что не помнит, как эта старинная книга попала в нашу семью.
– Дед, а кто такой Соболев, ты хотя бы знаешь? – спросил я у него.
– Нет! – уверенно ответил он.
– Ну, может, про Соболевского или Соболевича что-нибудь тогда слышал?
– Нет! Таких фамилий я даже никогда не слыхивал.
– Ладно! Ну, а упомянутого в записке мужчину с фамилией, начинающейся на буквы «Ан» и заканчивающейся на «в»? – не отставал я от него.
– Тоже нет! – устало промолвил дедушка Алексей. – Хотя, постой… был у меня один фронтовой товарищ по фамилии «Антонов». Василием звали. Он в нашей части после госпиталя оказался… прямо перед тем, как нас, после майской капитуляции немцев, из Австрии в Маньчжурию направили. Вот там – на Забайкальском фронте – я вместе с ним против японцев и повоевал! Да, кстати… когда мы уже возвращались оттуда домой, он со мной сюда – в Баку – в наш «забратский» домик на целые сутки заезжал. А по их истечении, само собой, последовал далее – к себе на родину в Ставрополье!
– Так, может быть, он эту книжку у вас, тогда, и оставил? – с надеждой спросил я у деда.
– Может быть… – неуверенно ответил дедушка. – Не помню, внучок!
– В таком случае у меня сразу же возникают другие вопросы: как эта книжка могла у него оказаться, зачем Антонов её хранил, и он ли является конечным адресатом данной записки?
– Не знаю… Может, она была дорога ему как память, а может… и вовсе к нему никакого отношения не имела, и прихватил он её с собой, по случаю, к примеру, из какого-нибудь разбитого дома на территории нашей страны или госпитальной библиотеки… Кто ж его, теперь, знает?!
– А свой адрес твой фронтовой товарищ тебе, случайно, не оставлял?
– Оставлял, конечно. Только за это время мы, понятное дело, ту бумажку уже давно потеряли.
– Ну, а про «Фёдора» даже спрашивать тебя, дед, не буду. Заранее знаю, что скажешь что-то вроде того, что «Фёдоров на свете полным-полно, и ты знавал многих людей с таким именем».
– Так оно и есть. Знакомых Фёдоров у меня, и вправду, предостаточно…
– Ясно! Тогда, вот что, дед! Раз у нас с тобой пошёл нынче такой разговор, расскажи-ка мне о себе: ну, там… о своей малой родине… семье… детстве… о том, как в Баку попал… о войне и том, как жили вместе с бабушкой и мамой в «Забрате1» до моего рождения – попросил я его, приняв за данность версию о забывчивом фронтовике Василии Антонове и решив отложить на неопределённое время поиски других персонажей старинной записки из «шагреневой» книжки.
Дедушка Алексей тут же с видимым удовольствием откликнулся на мою просьбу и радушно посвятил рассказу о своей жизни до моего появления на свет, аж, целый вечер.
Причём, во время всего этого долгого повествования он неизменно был крайне воодушевлён и красноречив, и лишь, когда перешёл к изложению своей военной истории, вдруг как-то сразу заметно посуровел и помрачнел.
Видно было, что эти воспоминания наиболее тяжелы для него. Однако, ради меня, дед всё же рассказал некоторые эпизоды из своей фронтовой жизни, которые (совместно со всеми прочими его откровениями и добавленными мной, понятное дело, гораздо позднее сведениями о его смерти в 1993 году), я, спустя десятилетия, добросовестно перенёс на бумагу…
ГЛАВА 2. Крестьянско-казачий род моего деда (по материнской линии) Алексея Петровича Живова
Мой дед (по материнской линии) Алексей Петрович Живов был из семьи поволжских крестьян – потомков «северских» казаков из Стародубщины (российская Стародубщина и украинская Черниговщина, в старину, представляли собой единую территорию проживания северских казаков – так называемую казачью «Северскую землю» или Северщину), прибывших на постоянное место жительства в Среднее Поволжье примерно в 1735 – 1740 годах и вступивших, там, в образованное императрицей Анной Иоанновной Волгское (Волжское) казачье войско.
Само это войско (после подавления пугачёвского бунта) указом императрицы Екатерины II (почти в полном составе) было передислоцировано на Кавказ (на реку Терек) с сохранением всех их воинских атрибутов и регалий, а оставшиеся на Средней Волге казаки были преобразованы в самостоятельный Волжский (Волгский) казачий полк, присоединённый, впоследствии (в 1804 году) к Астраханскому казачьему войску.
Казачьи семьи, отказавшиеся от переселения на новые места (а среди них были и предки А.П. Живова), потеряли свой казачий статус и стали сначала государственными крестьянами, а затем – по мере передачи их земель и населённых пунктов во владение помещиков – и помещичьими.
Впрочем, предкам А.П. Живова повезло. Основанная ими Ольховская слобода (императорским указом) досталась во владение второго по счёту (и последнего по факту) Атамана Волжского казачьего войска (выходца из донских казаков) по фамилии «Персидский» (кстати, его отец был первым атаманом данного войска), который, внутри этой слободы (заселённой за прошедшее время уже не только казаками, но и крестьянами-переселенцами из разных регионов страны), на небольшой территории, занятой непосредственно казачьими домами её основателей, образовал отдельный вольный казачий хутор «Персидская Ольховка».
Тем не менее, со временем, все её обитатели, без принадлежности к определённому казачьему войску и казачьей службы, быстро «окрестьянились» и превратились в самых обычных крестьян (правда, вольных).
Вот в этой-то бывшей «казачьей части» села Ольховка (так со временем стала называться Ольховская слобода) Ольховской волости дореволюционного Царицынского уезда Саратовской губернии (ныне Ольховского района Волгоградской области) и родился в 1910 году мой дед Алексей (а умер он, к слову, уже в Баку в 1993 году – через четыре месяца после смерти своей жены Лидии – и был похоронен на кладбище в «Забрат1» рядом с её могилой).
Его родителями были ольховские крестьяне Живовы: Пётр Дмитриевич и Матрёна Григорьевна (кстати, помимо Алексея в семье у них было ещё шестеро детей: братья Ефим, Григорий и Константин и сёстры Надежда, Мария и Елизавета).
Крёстными же родителями Алексея стали муж и жена Саловы, которые, как и его бабушка Василиса (по отцовской линии), были членами потомственной донской казачьей семьи Саловых, проживавшей вместе с другими казаками в находящемся в пятнадцати километрах от Ольховки казачьем хуторе «Разуваев» Усть-Медведицкого округа Области Войска Донского.
Примерно, в 1928 году Алексей Петрович Живов вместе со своим старшим братом Григорием переехал из Ольховки в Баку и, там же, в 1932 году женился на Лидии Ивановне Солдатовой (будущей моей бабушке), прибывшей в Баку вместе со своей матерью и младшим братом Семёном из Нижегородской области, ориентировочно, в 1930 году.
Мой дед Алексей – фронтовик, участвовавший в Великой Отечественной войне с 1942 года по 1945 год (как нефтяник он в 1941 году имел «бронь» от призыва) и прошедший, тогда, в звании ефрейтора, сразу две войны: с Германией и Японией (за что был награждён орденом и медалями).
Вернувшись с фронта домой, он в будни работал на нефтепромыслах электриком, а в выходные дни «подрабатывал» рыбалкой на моторной лодке в море, в процессе которой дважды тонул, но, к счастью, оба раза был спасён товарищами-рыбаками с других лодок.
1919 год. Лето. Ольховка.
По старой просёлочной дороге в сторону ближайшего леса медленно ползла запряжённая старой кобылой, такая же старая скрипящая телега, на которой сидели понурые и молчаливые девятилетний Алексей и его более старший брат Гриша.
Управляющий кобылой отец то и дело сочувственно посматривал на своих непривычно притихших сыновей, но, не находя для них нужных слов поддержки, лишь громко вздыхал и покашливал.
Его сильно беспокоило то, что Алексей, обычно самый говорливый и неугомонный из сельской ребятни, в этот раз, не вымолвил, за всю дорогу, ни одного слова и даже ни разу не взглянул в его сторону, но он ничего уже не мог изменить, так как вёз их на отдалённую поляну в лесной чаще, где уже несколько дней подряд паслись принадлежащие их семье пара крепких быков и пара резвых молодых коней, и где сейчас в роли пастухов находились двое братьев Алексея – самый старший (практически, юноша) Ефим и самый младший Костя, которые, в свою очередь, с огромным нетерпением ждали свою будущую смену в лице ныне восседающих вместе с ним на телеге Алексея и Гриши.