Валерий Климов – Потомок (страница 4)
Что же касается ещё одного общего для нас всех увлечения – футбола, то на нём, тогда, были, буквально, «помешаны» не только я и три моих близких друга, но и добрая половина всех остальных наших одноклассников, периодически «стиравших» в кровь свои коленки о каменистую поверхность утрамбованной «донЕльзя» школьной спортивной площадки во время ожесточённых футбольных «междусобойчиков»…
В 1970 году (в десятилетнем возрасте) мне пришлось перенести операцию по удалению гланд, из-за воспаления которых я частенько болел ангиной и, бывало, по неделям пропускал занятия в школе.
И тогда, на время, лучшим другом мне тут же становился мой дедушка Алексей, который, несмотря на своё, невесть какое «ценное», образование (а в детстве, в дореволюционный период, он, как и бабушка Лида, прошёл лишь трёхлетнее обучение в сельской церковно-приходской школе), был очень начитанным человеком.
Он за свою жизнь прочитал множество интереснейших книг и с удовольствием рассказывал мне их содержание. Дед был очень хорошим рассказчиком, и, благодаря ему (задолго до собственного прочтения рассказанных им книг), я весьма неплохо знал истории приключений большинства героев произведений Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Александра Дюма, Виктора Гюго, Вальтера Скотта, Роберта Стивенсона, Конана Дойля и Джека Лондона. Вполне возможно, что именно эти дедовские пересказы всемирно известных книг и стали, впоследствии, причиной моей любви к литературе, как таковой.
Тем временем частые воспаления гланд дали серьёзное осложнение на моё сердце, вследствие чего я вплоть до десятого класса страдал от «недостаточности митрального клапана» (так называлось это сердечное заболевание) и до выпускного десятого класса (когда вышеуказанное заболевание прошло) был полностью отстранён от уроков школьной физкультуры (впрочем, я, вопреки рекомендациям врачей и тайком от семьи, всё равно продолжал играть с друзьями по классу и двору в свой любимый футбол везде, где только это было возможно).
Операция по удалению моих гланд проходила тайно (и не бесплатно) «на дому» у знаменитого тогда на весь Баку профессора Полунова. Другому хирургу дед, бабушка и мать меня не доверили, а попасть именно к этому врачу людям «не из городской элиты» как то иначе было, практически, невозможно.
Прошла операция успешно, и спустя всего лишь несколько дней я вернулся к обычному ритму своей жизни.
Несомненно, данное событие довольно скоро стёрлось бы из моей памяти, если бы не одно обстоятельство: буквально, через несколько дней после него, «на дому» у Полунова, во время проведения тем следующей подпольной операции, умер очередной доверившийся ему пациент, вследствие чего совершивший врачебную ошибку профессор был немедленно арестован и вскоре осужден.
Узнав про смерть несчастного на врачебном кресле, в котором совсем недавно при схожих обстоятельствах располагался сам, я очень долго находился под негативным впечатлением от этого печального события…
В 1975 году, поскольку учёба в школе мне давалась очень легко, я начал, параллельно с ней, подрабатывать (по льготному графику для несовершеннолетних) сначала курьером в одной из местных газет, а затем и помощником библиотекаря в городском Дворце пионеров, где, как-то раз, произошло вначале моё короткое личное общение с известными лётчиками-космонавтами Береговым, Шаталовым и Севастьяновым (проводившими там же официальную встречу с бакинскими школьниками), причём последний решительно защитил меня от местных правоохранителей, рьяно пытавшихся помешать мне пробиться с фотоаппаратом к ним в момент их посадки в служебный автомобиль после окончания торжественного мероприятия, и при расставании даже ласково потрепал мой вихрастый затылок, а после – через непродолжительное время – и моё столь же короткое общение с приехавшим вместе с одним из своих боевых товарищей из Грузии в Баку на встречу с местными пионерами ветераном Великой Отечественной войны младшим сержантом Мелитоном Кантарией (который 30 апреля 1945 года совместно с сержантом Михаилом Егоровым водрузил над берлинским рейхстагом Знамя Победы).
Обе эти встречи закономерно произвели на меня колоссальное впечатление и отложились в моей памяти на всю оставшуюся жизнь…
Воспитанный дедом в духе мужественного отношения к любым превратностям судьбы я с детства привык давать сдачи своим обидчикам, что выгодно отличало меня от других отличников школы. А отвечать «по-бойцовски» приходилось довольно часто: то – хулиганам, беспричинно приставшим ко мне на улице, то – неуважительно отнёсшимся ко мне и моим близким друзьям старшеклассникам или ярым драчунам из параллельных классов, то – в случаях, когда возникала крайняя необходимость «привлечь к ответу» очередного самоуверенного наглеца.
При этом я, по своей натуре, всегда был крайне неконфликтным и компанейским пареньком и никогда не начинал драку первым.
В своём же классе, как, впрочем, и во дворе моего дома (а двор этот был общим сразу у трёх многоподъездных пятиэтажек и двух одноподъездных девятиэтажек – вышеупомянутых ранее «свечек») у меня вообще не было никаких проблем с одноклассниками и «однодворниками», так как: во-первых, «приблатнённая» взрослая молодёжь двора весьма уважала моего деда Алексея с его фронтовыми наградами, надеваемыми тем в преддверии ежегодного празднования Дня Победы при встречах ветеранов ВОВ с учениками школы (которую оканчивали, в своё время, и местные «блатняки»), работавшего лифтёром вместе с его сменщицей-азербайджанкой (чьи два взрослых сына, по очереди побывавшие в бакинских тюрьмах за кражи и грабежи, задавали тон в вышеуказанной молодёжной тусовке криминального оттенка), а во-вторых, на первом этаже дома, где я жил, проживал местный криминальный авторитет – так называемый «смотрящий» за своей, кстати, весьма значительной, частью густонаселённого посёлка «Восьмой километр» (также крайне уважительно относившийся к дедушке Алексею и всей нашей семье).
К слову, этот «смотрящий» (азербайджанец по национальности) был, действительно, очень крут и авторитетен в своём кругу. Сначала он «на раз» вычислил «обчистивших» квартиру над ним гастролёров-«домушников» и заставил их вернуть всё украденное потерпевшим (причём некоторые дворовые ребятишки случайно видели, как перед этим, на расположенном невдалеке пустыре, неудачливые воры на коленях вымаливали у него прощение за покушение на его «ареал обитания»), а позднее – руками своих подчинённых – ликвидировал «отморозка» из соседнего квартала, совершившего изнасилование местной девушки, чьи родители тотчас обратились к нему с просьбой покарать преступника (и кара не заставила себя долго ждать – обезображенный труп последнего был найден поутру после их обращения неподалёку от его дома).
С таким тылом «криминал» мне был не страшен, а справиться с обычным хулиганьём хватало собственных кулаков и кулаков ещё одного моего друга – Александра Леонтьева (дворового приятеля, по ряду объективных причин учившегося в соседней школе), с которым мы сошлись на почве любви к чтению и кино, общего восприятия юмора и схожего отношения к жизни…
Как-то раз (а точнее – в конце лета 1976 года) я совершенно случайно (можно даже сказать, от безделья) обратил свой взор на нашу семейную книжную этажерку, стоящую в дальнем углу зала (залом мы называли самую большую из двух комнат нашей квартиры), которая с незапамятных времён всегда была занята различными фотоальбомами, журналами и книгами (в том числе, религиозного содержания) из, так сказать, семейного архива дедушки Алексея и бабушки Лиды, и принялся медленно просматривать (а точнее – перелистывать) книжки с её самой нижней полки.
Надо сказать, что никогда ранее я не любопытничал по поводу содержимого данной этажерки, искренне считая, что там – в этой «архаике» – вряд ли найдётся что-то интересное для меня (имевшего, на тот момент, свою довольно большую «библиотеку» с классической и историко-приключенческой литературой, размещавшуюся в моём домашнем секретере), и поэтому был сильно удивлён, когда сразу же наткнулся там на небольшую старинную книгу в шагреневом переплёте (с номером «3» на корешке) из Полного собрания сочинений А.С. Пушкина, изданного в 1887 г. в Санкт-Петербурге типографией Товарищества «Общественная польза» и являющегося третьим изданием Ф. Павленкова под редакцией А. Скабичевского.
В эту книжку была вложена пожелтевшая от времени записка с просьбой какого-то Соболева (а, возможно, Соболевского или Соболевича – «завитушка» в конце подписи этого человека после фамилии «Соболев» могла, ведь, играть роль и сокращающего слово графического элемента) к его другу «Фёдору» сохранить на время войны (судя по дате подписания данного послания – 17 августа 1914 года – речь шла о I-й Мировой войне) данную книжку в своей семье и в случае его гибели передать её некому Ан-ву (или потомкам этого Ан-ва), которому он задолжал двадцать рублей.
Нетрудно было догадаться, для чего «Соболев» (при внимательном рассмотрении подписи в обнаруженной мной записке я пока остановился на этом варианте фамилии автора послания, как наиболее вероятном) рекомендовал «Ан-ву» (конечному адресату получения данной «шагреневой» книжки) «постранично» прочитать завершающие страницы сей старинной книги.