Валерий Климов – Потомок (страница 2)
Окончив среднюю школу, она сначала поступила в Бакинский статистический техникум, а затем (по завершению в нём своей учёбы) – и в Азербайджанский институт народного хозяйства, который окончила с дипломом о высшем образовании и квалификацией экономиста. Большую часть своей жизни (вплоть до её выхода на пенсию) моя мать проработала по полученной ею профессии в планово-экономическом отделе одного из военных заводов города Баку.
О качестве её трудовой деятельности говорят многочисленные грамоты, включая Почётную грамоту профильного союзного министерства (присланную ей из Москвы на заводской адрес). Умерла же она (после своей десятилетней «прикованности» из-за болезни к постели) в возрасте семидесяти восьми лет в городе Арзамас Нижегородской области в 2018 году (куда она переехала в 2000 году – спустя десять лет после переезда туда меня, моей жены и наших детей) и там же была похоронена на Троицком кладбище.
Так сложилось, что мои родители, едва успев пожениться (в 1959 году), вскоре развелись… и сделали это за пару месяцев до моего рождения (в 1960 году). Молодость и бытовые трудности (а жить им после свадьбы – так решил отец – пришлось вместе с его родителями в однокомнатной квартире на втором этаже построенного буквой «П» деревянного двухэтажного дома барачного типа) быстро довели их до развода, и моя мать (уже будучи беременной мной) решительно вернулась к своим родителям в их маленький домик у автомобильной трассы.
Впоследствии, мой отец неоднократно предлагал ей сойтись вновь, но она почему-то всякий раз отказывалась от его предложения.
Все последующие годы отец исправно платил ей небольшие алименты и изредка брал меня в дом своих родителей для родственного общения, но после достаточно ранней смерти последних и переезда в конце 1967 года из посёлка «Забрат1», как его самого, так и моей матери (вместе со мной и её родителями), на места нашего нового проживания в диаметрально противоположных районах полуторамиллионного города (особенно – после их вторых бракосочетаний с другими лицами), число его встреч со мной уменьшилось до одной–двух в год, при том, что никаких препятствий для его более частого общения со мной ни со стороны дедушки Алексея и бабушки Лиды, ни со стороны матери и её второго мужа Фомина Анатолия Павловича (1938 г.р.) – сварщика по профессии и талантливого музыканта по увлечению, умевшего играть на фортепиано, гитаре и духовых инструментах (впоследствии умершего в Баку в 1988 году в возрасте пятидесяти лет), не было, так как их взаимоотношения с моим отцом всегда были вполне доброжелательными, что, безусловно, не способствовало возникновению слишком большой привязанности к нему с моей стороны (хотя, справедливости ради, надо сказать, что и негативного чувства к отцу я также никогда не испытывал).
На сороковой день после своего рождения я, как и положено всем христианам, был крещён в небольшом Соборе Рождества Пресвятой Богородицы Ставропольско-Бакинской епархии Русской православной церкви (ныне именуемой Бакинско-Азербайджанской епархией), расположенном неподалёку от центрального железнодорожного вокзала города Баку.
Надо отметить, что все члены моей семьи, в которой я рос со дня своего рождения (а это: моя мама Жанна, дедушка Алексей и бабушка Лида), были искренне верующими православными христианами и с малых лет старательно, но ненавязчиво, приобщали меня к христианской вере, частенько беря меня с собой в храм и обучая главным православным молитвам.
Конечно, жизнь в атеистическом государстве (каким тогда был СССР) постоянно накладывала отрицательный отпечаток на отношение подрастающей молодёжи к религии, но, к счастью, в Баку это было не так ярко выражено из-за традиционного уважения местного населения, как к своим (мусульманским), так и к чужим (и, в первую очередь, христианским) религиозным обычаям. Поэтому ничто не мешало очень сплочённой семье Живовых воспитывать меня в исконно русских традициях.
И, надо сказать, удачно заложенный, тогда, в меня православно-христианский «фундамент», впоследствии, сыграл огромную положительную роль в становлении моей личности, на которое, в немалой степени (я так думаю), повлиял также и генетический «код» старинного казачьего рода Климовых.
В совокупности же именно эти факторы (я полагаю) и поспособствовали формированию у меня – обычного русского человека – столь ярко выраженного казачьего менталитета.
Я мало что помню об относительно коротком периоде своей жизни в многонациональном «забратском» дворике (к слову, там, нашими соседями, помимо таких же, как и мы сами, русских семей, были также армяне, азербайджанцы, татары, лезгины, курды, евреи и представители многих других национальностей).
Поэтому у меня в памяти остались лишь крайне разрозненные отрывки воспоминаний о моём детстве:
Вот я, совсем маленький, выхожу вместе с бабушкой Лидой (держащей в своём кармане, на всякий случай, «милицейский» свисток) встречать мою молодую маму с электрички, на которой та возвращается с работы из центра города (в то время она работала там в крупной статистической организации машинисткой и параллельно обучалась на вечернем факультете института), что бывало только тогда, когда дедушка Алексей работал в ночную смену.
В остальных же случаях мою мать выходил встречать именно он – мой любимый дед (успешно заменивший мне в психологическом и воспитательном плане отсутствовавшего рядом отца) – крепкий и смелый мужчина, рядом с которым никому и никогда не бывало страшно.
Местное хулиганьё хорошо знало моего деда и откровенно побаивалось его мощных кулаков, которыми он в считанные секунды мог раскидать сразу двух или трёх своих противников (чему неоднократно были свидетелями, как многие его знакомые, так и сами «забратские» хулиганы).
А вот я (в свои пять лет уже умевший читать, писать и играть в шахматы), прочитав в какой-то несуразной детской книжонке о том, что главная героиня данного произведения – маленькая девочка с мягко звучащим именем «Фенечка» – зовёт всех малолетних читателей к себе в гости, внезапно сбегаю вместе со своим ровесником Славиком – мальчишкой из соседской армянской семьи – на местную железнодорожную станцию, чтобы немедленно отправиться, оттуда, на ближайшей электричке в загадочный «Город», в котором (как я почему-то полагал) и живёт столь гостеприимная книжная Фенечка.
Однако «интереснейшее» приключение заканчивается, так толком и не начавшись.
Проморгавшие своих внуков бабушка Лида и бабушка Маринэ, прочитав предусмотрительно оставленную для них мной записку с коротким текстом: «мы пАехали к фенИчке» и применив наряду с неординарными сыскными способностями такие же незаурядные легкоатлетические навыки, нагнали нас на подступах к «забратской» станции и, ожидаемо применив к нам широко практиковавшиеся в то далёкое (и абсолютно не «ювенально-юстициальное») время методы воспитательного характера, оперативно вернули меня и Славика в родные пенаты.
Тогда-то впервые и прозвучало из уст прочитавшего вечером вышеупомянутую записку деда Алексея (иронично-уважительно оценившего сей эпистолярный жанр своего внука) пророческая фраза: «Да ты, у нас, оказывается, не только турист, но ещё и… писатель!».
Тем не менее, в «Городе» (так жители бакинских окраин с незапамятных времён называли исторический центр города Баку, впервые упомянутого в старинных манускриптах, датированных ещё 885-м годом нашей эры), я всё же вскоре побывал и, с тех пор, всегда с огромным удовольствием (сначала, со своими взрослыми родственниками, а потом – лет эдак, с двенадцати – в компании друзей-сверстников) выбирался на узенькие улочки древней крепости «Ичеришехер», взбирался по крутой внутренней лестнице на вершину знаменитой «Девичьей башни» (являвшейся, в своё время, самым большим зороастрийским храмом мира), поднимался на фуникулёре в расположенный на горе парк имени Кирова (ныне – Нагорный парк), из которого открывается захватывающая дух панорама всей старой части города и его красивейшей морской бухты с многокилометровым Приморским бульваром на её берегу, и посещал поражающую воображение архитектурную жемчужину этого бульвара – «Венецию» – комплекс искусственно сооружённых островков (на каждом из которых расположены разнообразные кафе и чайханы), соединённых между собой лёгкими ажурными мостиками, нависающими над не очень широкими водными каналами (по которым специальные моторные лодки, в постоянном режиме, катают многочисленных «венецианских» посетителей).
Ну, а теперь вновь вернёмся к моим детским воспоминаниям, одним из памятных, среди которых, было то, как я вместе с дедом моюсь в мужском отделении общественной «забратской» бани (вход в женское отделение, куда я ходил мыться вместе с мамой и бабушкой до своего трёхлетия, был, конечно, мне уже перекрыт) и восторженно наблюдаю за тем, как здоровенный и наглый мужик (весь в тюремных наколках), «доставший» всех моющихся своим неадекватным поведением и, вдобавок ко всему, по-хамски скинувший с банной лавки мою детскую мочалку, после моментально последовавшего от дедушки Алексея удара кулаком в область его лица, летит кувырком до входной двери и, открыв её своим «летящим» телом, позорно ретируется под хохот всего банного люда.