Валерий Климов – Арзамас порубежный (страница 5)
Бекетов восхищенно оглядел подарки дьяка и искренне поблагодарил его за них.
Невозмутимо выслушав благодарные слова Григория в свой адрес, Корсаков дополнительно передал ему, под расписку в еще одной учетной книге, отдельный мешочек с годовым жалованием особого обыщика, выдаваемого, как он особо подчеркнул, в виде исключения, сразу на год вперед – то есть, на максимальный срок исполнения царского поручения по поимке и уничтожению опасной шайки разбойников-душегубов, и оригинал изготовленного им только что царского указа псевдоцаря Дмитрия о направлении Бекетова и Ларина в Арзамас.
После этого дьяк посоветовал ему не распространяться в Арзамасе о любых деталях своей прежней жизни, ссылаясь на их секретность, и ничего не говорить там о только что свершившемся перевороте в Кремле, поддерживая легенду о том, что он, якобы, выехал из Москвы за день до бунта и убийства самозванца. Ну, а потом, по прибытию, спустя какое-то время, в Арзамас официального столичного гонца с сообщением о произошедшей смене власти в Русском царстве, Григорию останется всего лишь изобразить в присутствии местных жителей крайнее изумление от услышанного.
Подтверждающую поручение о ликвидации шайки грамоту за подписью нового царя Василия Шуйского Корсаков обещал прислать Бекетову в Арзамас с вышеуказанным гонцом, которому будет велено передать ее ему лично в руки, в случае, если, к этому времени, его самого не уберут из Разбойного приказа тем или иным способом…
Разобравшись с Григорием и приоткрыв дверь, в которую сюда ранее притащили Бекетова и вынесли Астафьева, дьяк громко позвал по имени своего подчиненного, коим оказался будущий напарник новоявленного особого обыщика – двадцатидвухлетний подьячий Разбойного приказа Петр Ларин – невысокий, худощавый, светловолосый и безбородый молодой человек, с тонкими чертами лица, видимо, заранее вызванный Корсаковым из соответствующего служебного помещения и все это время ожидавший своего вызова к нему в прихожей пыточного помещения.
Клементий Григорьевич наскоро познакомил Григория с Петром и сообщил последнему о его беспрекословном, с этого дня, подчинении назначенному вместо Язева особым обыщиком Разбойного приказа сыну боярскому Григорию Кузьмичу Бекетову и их совместной немедленной отправке в порубежный Арзамас.
Ларин внешне вполне спокойно воспринял возникшие изменения в составе их маленькой компании, ныне отправляемой на юго-восточный рубеж Московского государства, и лишь быстрым внимательным взглядом постарался заранее оценить своего будущего руководителя.
Конечно, вид утомленного Бекетова со спутавшимися мокрыми волосами и явно не новым одеянием особо его не впечатлил, но, как человек, прослуживший в приказе более одного года и успевший набраться, в связи с этим, определенного житейского и профессионального опыта, Петр предусмотрительно не стал делать поспешных выводов об этом человеке.
Тем временем приказный дьяк снабдил и его, под расписку в учетной книге, выданным, в виде исключения, сразу на год вперед, отдельным мешочком с годовым жалованием подьячего и весьма скрупулезным наставлением о полном молчании насчет свершившегося переворота в Москве, аналогичным тому, что было дано ранее Григорию.
После этого Корсаков настоятельно рекомендовал им не заезжать перед отъездом из Москвы во двор Бекетова, расположенный в слободе стремянных стрельцов, коих, к слову, насчитывалось уже, тогда, две тысячи человек, занимавшей территорию, протянувшуюся по правому берегу реки Неглинной от Моисеевского монастыря до Знаменки, и пообещал Григорию незамедлительно дать указание своим людям заколотить досками все двери и окна его московского дома и, предупредив соседей о длительной служебной поездке бывшего сотника в далекие края, проконтролировать списание с него закрепленной за ним в Стремянном полку Стрелецкого приказа казенной пищали.
Затем приказный дьяк быстро вывел новоявленных "порубежников" по скрытому за второй, противоположной входу, дверью Пытошной узкому коридору к ведущей "на волю" неприметной дверце во внешней каменной стене отводной башенки-стрельницы, которую изнутри охраняли сразу трое тюремных сторожей, и, наскоро перекрестив, выпроводил их на стремительно погружавшуюся в сумерки городскую улицу.
Далее, в соответствии с его указаниями, они должны были как можно незаметней и быстрей добраться до двора друга Бекетова, в котором Григорий оставил ранее коня и свое вооружение, предварительно забрав, по пути туда, из дома еще одного "человека Корсакова", адрес которого знал Петр, уже ожидавшую последнего в здешнем стойле верховую лошадь и кое-какую провизию на первое время их путешествия, и переночевать там, не привлекая излишнего внимания соседей.
Ранним же утром следующих суток новоявленным путешественникам требовалось спешно покинуть Москву и взять курс на Владимир, при приближении к которому им следовало в него не заезжать, а, объехав околицей, начать свое движение к Мурому, где по еще одному указанному дьяком адресу они могли, для короткой передышки и пополнения запасов провизии, остановиться на сутки в доме очередного верного человека из многочисленного списка "людей Корсакова".
Ну, а после муромского отдыха и последующей за ним переправы через Оку Бекетову и Ларину надлежало направиться прямиком в Арзамас.
При этом, в целях их собственной безопасности, им категорически не советовалось делать какие-либо остановки и, уж тем более, организовывать ночлеги в малолюдных населенных пунктах на всем маршруте чрезвычайно опасного путешествия…
Тем временем выпровоженные из мрачной Пытошной на улицу новоявленные "порубежники", благополучно совершив, по пути ко двору бекетовского друга, поочередные заходы к "человеку Корсакова" и родителям Петра, как и задумывалось, заночевали в доме вышеуказанного приятеля бывшего сотника.
А с рассветом следующего дня, в полном соответствии с указаниями Клементия Григорьевича, вооруженный пистолем, саблей, саадаком и протазаном Бекетов, верхом на своем вороном коне и в надетом поверх подаренного ему кафтана доспехе, и непритязательно одетый Ларин, на довольно-таки неплохой "корсаковской" лошади, без какого-либо оружия, но с захваченным им из родительского дома тюком собственной зимней одежды, двумя небольшими бурдюками с водой и парой котомок, набитых хлебом, салом, копчеными курами, луком и вареными яйцами, наконец-то, покинули шумную Москву и направились к широко раскинувшемуся на левом берегу Клязьмы граду Владимиру…
Глава 2. Царская сакма
По прикидкам Бекетова, с учетом объезда Владимира, до Мурома они должны были добраться за шесть дней.
Сутки там – на отдых, потом – три дня на путь до Арзамаса.
Этого было вполне достаточно, чтобы на двое-трое суток опередить будущего столичного гонца в арзамасское порубежье с известием о новом царе на Руси и не допустить краха их легенды о своем отсутствии при перевороте в Москве в первый же день прибытия в пункт назначения.
Пока ничего не мешало осуществлению их плана.
Погода стояла сухая и располагала к длительным поездкам.
Первые часы своего вынужденного путешествия Григорий и Петр предпочитали молчать, сосредоточившись на управлении лошадьми и размышляя о сложных перипетиях собственной судьбы, столь резко выдернувшей их из устоявшегося быта московской жизни и направившей на далекий и неспокойный юго-восточный рубеж Русского царства.
Мысли Бекетова были настолько заняты внутренним анализом случившихся с ним в последние три дня событий, что он абсолютно не обращал внимания на скачущего рядом с ним Ларина, предпочитая вспоминать и обдумывать снова и снова все действия и слова Корсакова, которые все больше приводили его к выводу о том, что хитрющий дьяк еще заранее, с момента их с Астафьевым попадания в Застенок Разбойного приказа и сообщения о нелепой гибели особого обыщика Язева, спланировал эту хитроумную комбинацию по решению одним махом всех своих служебных и личных проблем и вопроса спасения сотника, когда-то спасшего ему жизнь.
Справедливости ради надо сказать, что и Петр, в этот период времени, с полным безразличием относился к присутствию возле себя мрачного всадника, назначенного приказным дьяком ему в начальники на ближайший год, переживая за оставленных дома престарелых родителей и заставившую волнительно трепетать его сердце, при случайных встречах на посадских улицах, юную соседскую красавицу по имени "Дарья", которую ее родственники вполне могли выдать замуж до его возвращения в Москву.
Но постепенно эффект все большего удаления от столицы и вид окружающей их природы стали возвращать новоявленного особого обыщика и его помощника в реальность и располагать к непринужденному общению.
Первым начал разговор обладающий врожденной вежливостью Ларин:
– Григорий Кузьмич, позволь вопрос задать?
– Давай, – кратко ответил Бекетов.
– Из напутствий Клементия Григорьевича я понял, что ты нынче один-одинешенек – вдовый, бездетный и сиротный… Истина ли это, али я попутал что?
– Истина, – все также кратко ответил ему Григорий.
– Не сладко, поди, одному-то? – с сочувствующим вздохом молвил Петр.
– Не сладко… – монотонно подтвердил Бекетов.
– Понял также я из ваших разговоров с дьяком, перед выходом из Пытошной, что ты, Григорий Кузьмич, до обыщицкой должности стрелецким сотником в Стремянном полку был. Поясни, коли не трудно, а пошто вас, кремлевских стрельцов, стремянными кличат, а остальных ваших московских сослуживцев – нет? Да, и кафтаны в праздники на вас красные надеты, а на них – все больше зеленые и прочие… Даже подкладки служилой одежи и сапоги на вас желтого хоза – тоже не как у других… Пошто такая разница в цвете? – не унимался в попытках разговорить своего малоразговорчивого собеседника Ларин.