Валерий Климов – Арзамас порубежный (страница 4)
– Али со мной, – невесело продолжил мысль приказного дьяка Бекетов.
– Все под Богом ходим! – глубокомысленно изрек Корсаков. – Но прежде… пообещай мне, Григорий, что выполнишь одну мою личную просьбу! Она – несложная. Надобно передать ныне проживающей в Арзамасе моей крестнице Анастасии Пановой, вот уж с год, как вдове местного пушкарского пятидесятника, оставшейся одной с двумя малыми детьми на руках без каких-либо средств на жизнь, небольшой мешочек с деньгами от меня. И проживать надобно будет обязательно у нее дома, дабы деньги за постой тоже шли ей и ее детям, но, конечно, в случае, ежели против сего не будет сама Анастасия. А деньги для них точно лишними не окажутся. Ну, и… поглядишь там, на месте… не надобна ли ей защита какая от кого-нибудь. Потребуется – защити и на имя мое сошлись! Времена нынче суровые наступают…
Сделав небольшую паузу, дьяк продолжил:
– И еще… ибо ты в обыщицких делах мало чего ведаешь… посылаю с тобой на все время проживания в Арзамасе смышленого и верного мне человека из нашего приказа – верстанного подьячего Петра Ларина, который, согласно Уставу Разбойного приказа, может не токмо надобные бумаги при ведении дознания и суда писать, но и в помощь тебе поимкой татей заниматься. Ну, как? Выполнишь с Лариным мою просьбу по крестнице?
– Не изволь беспокоиться, Клементий Григорьевич. Выполним все, как надобно! – нисколько не лукавя, пообещал ему Григорий.
Корсаков принял за должное его искреннее обещание и моментально написал при нем соответствующую короткую записку своей крестнице о деньгах для нее и оплачиваемом постое для Бекетова с Лариным.
Затем дьяк сжег в печи бумагу с ранее написанными на ней показаниями бекетовского приятеля и тут же написал на чистом бумажном листе от имени Астафьева новые "признательные" показания того о том, что два дня назад в Кремле это лично он, как начальник караула, сначала дал указание стрельцам стрелять по людям, пришедшим разоблачить самозванца, а потом, с вынутой из ножен саблей, до последнего защищал псевдоцаря от людей князя Василия Шуйского и пытался напасть на Валуева, а также о том, что случайно оказавшегося в этот момент рядом с ним "ни во что не вмешивавшегося человека в кафтане стрелецкого сотника, назвавшегося Язевым", он до этого не знал и никогда не видел, а все, что этот человек, якобы, успел ему сказать про себя, так только то, что он – Язев – с этого дня назначен новым сотником в соседней сотне их Стремянного полка.
После этого Корсаков подошел со вновь написанной им бумагой и чернильницей вплотную к находящемуся без сознания на дыбе Федору и, аккуратно окунув большой палец правой руки последнего в чернильницу, осторожно приложил его к принесенной им бумаге под так называемыми новыми "признательными" показаниями Астафьева.
Далее приказный дьяк, приоткрыв одну из двух дверей пыточного помещения, громким голосом вызвал в Пытошную местного палача, который к неописуемому ужасу Бекетова, по еле заметному знаку Корсакова, сначала привычным движением хладнокровно задушил Федора каким-то объемным и мягким грязным предметом, отдаленно напоминающим подушку, а затем снял последнего с дыбы и, забросив его себе на плечо, направился в "Покойницкую".
– Постой! – неожиданно остановил палача дьяк. – Захвати с собой его сапоги и кафтан. Кафтан надень на него в Покойницкой и предупреди сторожей, дабы они не снимали его даже тогда, когда будут хоронить тело на тюремном погосте. А сапоги можешь забрать себе. Иди!
Палач молча кивнул головой и свободной рукой захватил, по пути, почти новые стрелецкие сапоги Астафьева и его изрядно порванный окровавленный кафтан сотника, сиротливо лежавшие на небольшой скамье у выхода.
Тем временем Корсаков достал из неприметного тайника в столе две последние царские указные грамоты с печатями, написанные рукой самого дьяка и подписанные лично самозванцем за день до его смерти, которые не были зарегистрированы в приказной учетной книге, и аккуратно дописал в одну из них, в последнюю строку написанного там текста, сословную принадлежность и личные данные сына боярского Бекетова Григория и подьячего Ларина Петра, а в другую, в качестве дополнительного абзаца после написанного там текста – указание о переводе в день подписания настоящей грамоты, то есть за сутки до смерти самозванца, сына боярского Язева Арсения с должности особого обыщика Разбойного приказа на должность сотника в Стремянном полку Стрелецкого приказа, а сына боярского Бекетова Григория с должности сотника того же полка на должность особого обыщика Разбойного приказа с соответствующими их новым должностям жалованиями и полномочиями.
Затем приказный дьяк зачитал Григорию полный текст обоих только что измененных им царских указов, в одном из которых говорилось об обмене должностями Бекетова и Язева, а в другом – о немедленной отправке Разбойным приказом в Арзамас сына боярского Бекетова Григория Кузьмича и подьячего Ларина Петра с поручением уничтожить дерзко действующую в Арзамасском уезде разбойную шайку с ее опасным главарем, называющим себя спасшимся от царского правосудия Хлопком Косолапом.
После этого Корсаков внес все данные с этих указов в учетную книгу и зарегистрировал их там "задним числом", под соответствующими ему номерами.
Бекетову и тут повезло: в данной книге последний царский указ для Разбойного приказа регистрировался пятью днями ранее.
Далее дьяк быстро переписал царский указ с пунктом об обмене должностями Бекетова и Язева на отдельный лист бумаги и, изготовив, таким образом, его копию со своей подписью и печатью Разбойного приказа, отправил ее в Стрелецкий приказ с вызванным им из соседнего помещения самым молодым по возрасту тюремным сторожем, с распоряжением последнему "принести стрелецкому голове от его имени устные извинения за нечаянную задержку".
На вопрос подавленного смертью приятеля Бекетова о судьбе неизвестного ему Язева дьяк коротко пояснил, что тому не повезло из-за его чрезмерной дружбы с чужеземцами.
Дело в том, что до смены власти в Кремле Корсаков планировал именно его послать с Лариным в Арзамас, но Арсений вместе со своими товарищами-иноземцами, в день переворота, случайно попал в посаде под руку бунтующей пьяной толпе, которая, не став разбираться, забила до смерти и его самого, и его иноземных друзей.
– Так что Язев, чье лицо превращено бунтарями в такое месиво, что и родная мать его не узнает, лежит нынче в Покойницкой в одном рядку с твоим приятелем – новопреставленным Астафьевым… – посчитал нужным добавить дьяк.– Ну, все… хватит толковать о покойниках! Пора и о деле вспомнить. Молви-ка мне, Григорий, а где нынче твой конь и все принадлежащее тебе оружие?
– Ну… саблю мою, от батюшки доставшуюся, судя по всему, отняли те, кто меня избил и притащил в Разбойный приказ. А вот мой конь, доспех полный зерцальный, протазан и саадак
– Вот, и славно, – удовлетворенно произнес Корсаков. – А теперича, сбрось-ка с себя кафтан свой сотничий, да побыстрее!
Григорий, не задумываясь, подчинился и поспешно снял свой окровавленный разорванный кафтан стрелецкого сотника.
Дьяк, тут же забрав его у него, самолично замотал "государево служилое платье" в темный узел и пояснил, что позднее он сам наденет его в Покойницкой на труп Язева, поскольку, наверняка, уже утром следующего дня к нему сюда придут с проверкой проведения Разбойным приказом дознания по двум стрелецким сотникам или сам Валуев с товарищами, или еще кто-нибудь из их доверенных лиц.
После этого Корсаков заставил Бекетова тщательно смыть в бочке с водой с головы и лица все запекшиеся следы крови и выдал ему заранее припасенные им старенькие, но еще вполне приличные на вид, кафтан и шапку служилого покроя, применяемого, как правило, в шитье одежды, носимой детьми боярскими из провинциальной поместной конницы.
Дождавшись, когда Григорий наденет эти вещи на себя, дьяк передал ему записку для своей крестницы о будущем постое в ее доме Бекетова и Ларина и пересылаемых с ними для нее деньгах и небольшой мешочек с подаренными ей монетами.
Затем он терпеливо подождал, пока Григорий торопливо рассует переданные ему предметы по внутренним карманам подаренного кафтана, и торжественно, в знак своей благодарности за согласие выполнить его просьбу насчет Анастасии, вручил Бекетову "негласно позаимствованные" последовавшими "из любопытства" в день переворота в царские палаты его подчиненными у одного из убитых "шуйсковцами" немецких рейтар саблю с длинным и довольно узким клинком малой кривизны, удобной рукоятью и красивой гардой в виде трех витых металлических дужек, вместе с прочными ножнами и поясной портупеей, и изящный европейский "пистоль"