Валерий Климов – Арзамас порубежный (страница 3)
Видимо, самозванец искренне считал, что большая часть простых москвичей, находящихся вне Кремля, скорее поверит ему, чем ненавистным им боярам.
Стрельцы прислушались к нему и по команде сотника Афанасьева открыли огонь по приблизившимся к ним вооруженным людям из своих пищалей. Однако стреляли они скорее для острастки последних – поверх их голов, и поэтому толпа, временно отступив на несколько шагов назад, не выказала намерения разойтись.
– И что же случилось опосля? – не выдержал долгого повествования Корсаков.
Бекетов понял, что нужно постараться ускорить свой рассказ, и стал говорить гораздо быстрее и более короткими фразами, чем прежде.
С его слов, потом, из окружавшей толпы, в их сторону посыпались упреки в том, что они защищают вовсе не царя, а наглого самозванца, и раздались угрозы пойти в Стрелецкую слободу, чтобы убить, там, всех жен и детей стоявших перед ними стрельцов.
Услышав такое, служилые серьезно обеспокоились судьбой своих семей и невольно дрогнули.
Однако, несмотря на испуг, они все же потребовали, чтобы им довели личное мнение матери царевича Дмитрия о личности нынешнего царя.
Люди, жаждавшие смерти самозванца, согласились с их требованием и тут же отправили к Марфе Нагой своего гонца, в роли которого выступил один из их главных лидеров – князь Иван Голицын.
– И как долго они ждали ответа Марфы Нагой, не приближаясь к самозванцу? – скептически спросил Корсаков.
– Недолго… Понятно, что слишком долго ждать они не могли, – ответил Бекетов.
Он собрался с мыслями и еще более ускорил свой рассказ, из которого стало ясно, что при попустительстве стрельцов вооруженные люди князя Василия Шуйского, не дожидаясь вестей от матери царевича Дмитрия, принялись безнаказанно издеваться над полулежащим псевдоцарем.
Беснующаяся толпа сначала избила его, а затем, сняв с него царский кафтан, обрядила несчастного в нищенские лохмотья.
В это время вернувшийся от Марфы Нагой гонец громко прокричал о том, что мать царевича, якобы, заявила об убийстве ее сына, еще в малом возрасте, в Угличе.
Толпа предсказуемо взревела от ярости и потребовала немедленной смерти самозванцу.
И тут свой личный приговор псевдоцарю вынес ярый сторонник князя Василия Шуйского сын боярский Григорий Валуев, который, выступив вперёд всех и крикнув: "Что толковать с еретиком: вот я благословляю польского свистуна!", из-под накинутого на него армяка в упор выстрелил из ручной пищали в полулежащего на земле самозванца.
– А что же ты, с Астафьевым? – холодно поинтересовался приказный дьяк.
– Астафьев, увидев пищаль в руках "шуйсковского человека", замер в нерешительности на месте, а я, вынув из ножен свою саблю, попытался помешать Валуеву и направился прямо на него, но он выстрелил в самозванца раньше, чем я успел сделать второй шаг в его направлении. Опосля этого, едва успев краем глаза увидеть гибель самозваного царя, я получил сзади удар чем-то тяжелым по голове и надолго потерял сознание. Ну, а очнулся я… лишь накануне… в тутошнем Застенке…
– Астафьева, как и тебя, тоже оглушили ударом дубинки сзади по голове. Токмо мгновением позднее. Опосля чего вас обоих, предварительно разоружив, чуть не забили до смерти наиболее рьяные "буйны головушки" из толпы… А спасли вам жизнь, тогда, как сие не странно, именно Валуев с товарищами, которые велели своим холопам отнести вас к нам в Разбойный приказ для последующего допроса с пристрастием и прилюдной казни за оказание вами вооруженной помощи самозванцу, что те и сделали, – неожиданно для Григория пояснил Корсаков. – Твой приятель очнулся сутками ранее и потому раньше, чем ты, попал в нашу Пытошную. Впрочем, сей участи он все равно бы не избежал, ибо с нынешнего дня, вместо убитого Петра Басманова, стрелецкой стражей и уцелевшими рейтарами в Кремле командует родной брат князя Василия Шуйского, который уже объявил, что начинает очищать всю кремлевскую охрану от выдвиженцев самозванца и людей Басманова.
– Но я-то был назначен на должность стрелецкого сотника еще царем Борисом и никем боярину Басманову не довожусь… да, и указания стрелять по толпе я, ведь, не давал, – возбужденно произнес Бекетов.
– А тебе, служилый, нынче грозит пыточная дыба и последующая за ней казнь на плахе за то, что двумя днями ранее, не находясь в кремлевском карауле – то бишь, не будучи на службе – ты с саблей в руках защищал самозванца от людей князя Василия Шуйского, ныне избранного новым русским царем! – саркастически усмехнулся приказный дьяк.
Григорий в отчаянии обхватил голову руками.
– Ну ладно… ладно… Не горюй, служилый! Есть у меня для тебя одно предложение. Согласишься на него – выйдешь отсюда живым и невредимым. Не согласишься – не обессудь, – вкрадчиво обратился к нему Корсаков.
Бекетов с надеждой взглянул на дьяка:
– И что я должен буду сделать?
– Да ничего особенного… Послужить надобно будет Отечеству нашему… ну, и мне немного.
– Так, ведь, я, вроде, и служу ему, – неуверенно промолвил Григорий.
– На данный момент уже не служишь, а в качестве презренного вора находишься в Пытошной Разбойного приказа – в двух шагах от дыбы и в трех сутках от плахи! Да, и служил ты ранее Русскому царству в качестве… воина Стрелецкого приказа, а я тебе предлагаю послужить нашему Отечеству в качестве… особого обыщика Разбойного приказа, – все также вкрадчиво пояснил ему приказный дьяк.
– В качестве кого? – оторопел Бекетов.
– Особого обыщика! И в сем качестве придется тебе, сын боярский Григорий Бекетов, немедленно и надолго отъехать в далекие края, а именно – в "порубежье"
– Как мне величать-то тебя, дьяк? – осторожно поинтересовался у него Григорий.
– Ежели согласишься на мое предложение, то величать меня будешь Клементием Григорьевичем Корсаковым, – мягко ответил ему многоопытный дьяк.
– А куда я денусь, Клементий Григорьевич? Гибнуть просто так, ни за что, мне вовсе не хочется… – более-менее успокоившись, произнес Бекетов. – Согласен на переход в Разбойный приказ и службу особым обыщиком.
– Вот и славно, Григорий. Не сомневался в твоем здравом уме.
– Токмо еще один вопрос есть у меня, Клементий Григорьевич. За что такая милость ко мне с твоей стороны?
– Да, есть за что… Более трех лет тому назад, когда я, будучи простым подьячим другого приказа, проходил как-то вечером по окраине московского посада и попал в смертельно опасное для меня положение, именно ты, Григорий, случайно оказавшись в тех местах, первым пришел ко мне на помощь и спас меня от неминуемой гибели от рук лихих людей. А я всегда помню добро. Потому-то и плачу тебе нынче тем же… К тому же, тебе крупно повезло, что ты, находясь без сознания, был доставлен именно сюда – в Разбойный приказ, а не в Земский, ведающий теми же делами, что и мы, но токмо внутри самой Москвы. Иначе бы за твою жизнь никто не дал ныне "и ломаного гроша".
– Ну, что же… Благодарствую, Клементий Григорьевич, за то, что добро помнишь! А я-то тебя, коли по чести, так и не вспомнил. Хотя случай такой со мной на посаде, и вправду был. Спас от забредших татей одного подьячего, но лица его не запомнил. А это, вон, оказывается, ты был… Чудеса твои, Господи, да и только! Но как же ты меня из сей истории выпутаешь, Клементий Григорьевич, коли меня, там, астафьевские стрельцы да сыны боярские с холопами княжескими видели?
– А стрельцы, все как один, уже подтвердили и то, что команду на стрельбу по толпе из пищалей им дал лично их сотник, и то, что, когда ворвавшиеся в Кремль вооруженные люди оттеснили их от лежавшего на земле самозванца и плотной толпой окружили того вместе со стоящими возле него Астафьевым и чужим сотником, фамилию которого никто из них не знает, они ничего путного уже не видели… Ну, а от людей князя Василия Шуйского, принесших вас в Разбойный приказ, удалось узнать лишь то, что опознать в двух окровавленных сотниках того, кто из них давал команду стрелять по толпе, а кто бросался с саблей на Валуева, они нынче не могут, ибо доставленные ими сюда сотники, на удивление, похожи друг на друга и бородатыми лицами, и телосложением, и ростом… да, и окровавлены они оба так, что кажутся им братьями-близнецами…
Тут Корсаков принял наигранно-изумленный вид:
– Так что тебе, Григорий, и тут сильно повезло! Всего два свидетеля супротив тебя ныне – твой приятель Астафьев, да твой враг Валуев, который, наверняка, твою личность запомнил. Ну… с Астафьевым-то я вопрос нынче решу, а вот, от Валуева тебе ныне надобно будет как можно дольше держаться подальше. И твоя служба в порубежном Арзамасе – нынче тебе, как никогда, кстати. А там, глядишь, али твоя личность в валуевской памяти сотрется… али с ним какая оказия случится…