Валерий Климов – Арзамас порубежный (страница 2)
Мрачные кирпичные своды, грязный каменный пол, большая бочка с несвежей водой, яркий огонь в небольшой печи, одним своим видом устрашающий любого попадающего сюда человека набор пыточных инструментов, состоящий из самых разных специальных приспособлений для причинения боли подследственному – от разновидных металлических клещей, щипцов, прутов и толстых кнутов до деревянных колодок с железными зажимными кольцами, и, конечно же, пыточная дыба, на которой, к удивлению Григория, без видимых, на первый взгляд, признаков жизни находился ни кто иной, как его приятель по военной службе Федор Астафьев – сотник из соседней стрелецкой сотни Стремянного полка, произвели на него неизгладимое впечатление.
Бекетов рефлексивно сжался и судорожно попытался вспомнить все, что с ним произошло до его попадания в Разбойный приказ, а точнее – до того страшного, надолго отправившего его в бессознательное состояние, удара каким-то тяжелым предметом по голове, который он получил два дня назад возле царских палат от одного из заполонивших, тогда, всю территорию Кремля вооруженных бунтовщиков.
В этот момент Корсаков, заметив наконец-то появившуюся в его взгляде осмысленность, сухо спросил:
– Ты кто будешь, служилый?
– Григорий Кузьмин сын Бекетов из беспоместных детей боярских града нашего Москвы, – с трудом выдавил из себя допрашиваемый.
– Кем служишь?
– Сотником в Стремянном полку Стрелецкого приказа.
– Женат?
– Вдовец. Жена умерла при родах чуть более года назад.
– Дети остались?
– Нет. Ребенок тоже не выжил.
– Родители? Братья и сестры?
– Отец с матерью умерли несколько лет назад. Братьев и сестер тоже не осталось. Старший брат сгинул в сече на царевой службе… еще при Федоре Иоанновиче, а сестра – в замужестве умерла – угорела в мыльне по недогляду…
– А кем был твой отец в зрелые годы? И откель, вообще, род ваш ведется?
– Отец мой – сын боярский Кузьма Бекетов, также как и я, стрелецким сотником в Москве служил. И дед мой служилым человеком тут был. А так-то, род наш – из земель, что к нынешней Костромской чети относятся…
Дьяк прервал свой допрос и знаком руки велел ему встать и пройти с ним к дыбе.
Григорий обреченно вздохнул и молчаливо последовал за человеком, в чьих руках была сейчас вся его дальнейшая судьба.
Тем временем Корсаков, подойдя к дыбе, брезгливо взялся своей рукой за волосы Астафьева и рывком приподнял его окровавленную голову так, чтобы тому был виден Бекетов.
Затем, убедившись в том, что Федор находится в сознании, угрожающим тоном потребовал от него взглянуть на Григория и повторить свои прежние показания про сослуживца.
Астафьев, бросив мутный взгляд на приятеля, покорно и без каких-либо эмоций сначала тихо назвал фамилию и имя Григория, а потом, через небольшую паузу, еле слышно добавил, что это именно Бекетов два дня назад, защищая в Кремле псевдоцаря Дмитрия, с вынутой из ножен саблей пытался напасть на людей князя Василия Шуйского и, в первую очередь, на их лидера – сына боярского Григория Валуева, лично застрелившего самозванца.
После произнесения последних слов приходившийся родственником стороннику самозванца боярину Петру Басманову – общему руководителю иноземной рейтарской охраны и стремянной стрелецкой стражи Кремля, убитому в царских палатах при защите псевдоцаря, Федор Астафьев потерял сознание и, судя по всему, сделал это уже не в первый раз за все время своего пребывания на дыбе…
Корсаков резко выпустил из пальцев его волосы, отчего голова измученного пытками бекетовского приятеля тут же безвольно откинулась обратно, и, тщательно вытирая на ходу руку полой кафтана, неспешно проследовал на свое место за столом.
Вслед за ним, едва не дрожа от страха, вернулся на свою скамью и Григорий.
– Ну что, сотник? Истину молвил Астафьев? Али нет? – ровным и даже будто безразличным голосом спросил у него Корсаков.
– Истину, – мгновенно пересохшими губами обреченно вымолвил Бекетов, подавленный ужасным видом Федора.
– Добро, что не отпираешься, – иронично скривил губы приказный дьяк.
Кто-кто, а уж он-то лучше, чем кто-нибудь еще, знал обо всем, что случилось два дня назад в русской столице.
Затянувшиеся торжества по случаю свадьбы самозванца с полькой Мариной Мнишек усыпили бдительность женившегося псевдоцаря.
А тем временем огромное количество съехавшихся на данное событие иноземцев стало сильно раздражать москвичей. Пьяные польские и литовские военные и панские гайдуки в своем буйстве нарушили все писанные и неписанные правила поведения в чужой стране. Они начали открыто приставать к женщинам на улицах, грабить богатых прохожих и нагло врываться в отдельные московские дома.
Самозванцу даже поступила жалоба на иноземца, изнасиловавшего боярскую дочь, но расследование этого преступления неоправданно затянулось, и почувствовавшие безнаказанность гайдуки, находясь в пьяном угаре, принялись беспорядочно стрелять в воздух и дерзко кричать, что "этот царь – им не указ", поскольку они сами и возвели его, якобы, на царский престол.
Ситуация накалилась до предела, и в ночь перед мятежом князь Василий Шуйский, от имени царя, уменьшил иноземную стражу в царском дворце со ста до тридцати человек, в связи с чем немецкие рейтары из личной охраны самозванца предупредили псевдоцаря о возможном заговоре против него, но тот, находясь в свадебной эйфории, не воспринял их слова всерьез.
После того, как далеко за полночь закончился очередной праздничный бал, самозваный "царь Димитрий", будучи навеселе, направился к своей жене Марине в ее недостроенный до конца дворец, в сенях которого тут же разместились переместившиеся сюда с бала музыканты и слуги. Но вскоре им была дана команда покинуть данное помещение в связи с желанием псевдоцаря погрузиться в сон, и они быстро ретировались из дворцовых сеней.
Однако выспаться самозванцу не удалось…
На рассвете, по прямому указанию князя Василия Шуйского, по всей Москве ударили в набат, и москвичи поспешили к Кремлю.
Возле него прибывшие сюда спозаранку в сопровождении более двухсот верных им вооруженных людей братья Шуйские, Татищев и Голицын бросили в толпу провокационный клич о защите царя от, якобы, желающих его убить иноземцев.
В городе немедленно начался бунт, направленный, прежде всего, против поляков. Впрочем, досталось не только им, но и всем другим пребывавшим, на тот момент, в городе иноземным гражданам.
В результате этого мятежа в Москве было убито более пятисот чужеземцев…
Тут-то и проявился во всей своей красе интриганский талант князя Василия Шуйского.
С мечом в одной руке и крестом – в другой он картинно въехал на коне через Спасские ворота в Кремль и степенно спешился возле Успенского собора, после чего, демонстративно приложившись к Владимирской иконе Божьей Матери, дал ворвавшейся вслед за ним толпе указание "идти на злого еретика", то есть – на обвиненного им в ереси псевдоцаря "Димитрия".
Царский дворец стал стремительно наполняться вооруженными сторонниками князя Василия Шуйского, но на их пути, перед дверями царских покоев, неожиданно встали оставшиеся до конца верными самозванцу его воевода Петр Басманов и несколько царских стражников из числа немецких рейтар.
Однако возникшее противостояние не продлилось слишком долго.
В произошедшей между двумя противоборствующими сторонами короткой схватке воевода и его стражники были убиты.
Тем временем самозванец, спасаясь от мятежников, попытался спуститься из окна дворца по стропилам, но не удержался и сорвался вниз с высоты более десяти саженей…
Желая узнать подробности того, что произошло с псевдоцарем после его падения, из уст еще одного очевидца, Корсаков велел Бекетову рассказать ему про то, как он очутился возле царского дворца, и что именно, там, происходило до момента его задержания и доставления в Разбойный приказ.
Григорий, почувствовав, что приказный дьяк "не жаждет его крови", с готовностью поведал тому обо всех событиях тех злополучных суток, про которые с большим трудом сам только что вспомнил.
Он рассказал Корсакову, что ранним утром того злосчастного дня пришел в Кремль к своему приятелю Астафьеву, сотнику из соседней сотни их Стремянного полка, за необходимым ему советом в решении одного неотложного хозяйственного вопроса и, проходя мимо дворца, охраняемого с ближней к нему стороны стрелецким караулом во главе с Федором, случайно увидел, как со стропил возле ближайшего к ним дворцового окна, с большой высоты, сорвался и упал вниз на землю царь "Димитрий Иоаннович".
– Димитрий Иоаннович, как нынче выяснилось – обычный самозванец. Так что больше не называй его царем, – спокойно поправил Григория Клементий Корсаков, внимательно слушая его рассказ.
– Понял… Самозванец… – послушно согласился Бекетов, поняв, что, поскольку недавний самодержец уже мертв, нет никакого смысла противиться его новому прозвищу.
Приняв к сведению поправку приказного дьяка, Григорий вновь продолжил свое неспешное повествование.
Из его дальнейших слов следовало, что самозванец при падении серьезно повредил себе ногу и вдобавок ко всему получил сильный ушиб груди. Несмотря на это, псевдоцарь не потерял рассудка и принялся отчаянно просить стрельцов, возле которых он упал, защитить его и вынести к народу, находящемуся за кремлевской стеной.