Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 6)

«Видать и впрямь поприжали вас, – стараясь не ухмыльнуться, подумал Казимир, – при польском часе, да и при немце, когда вас тут во всех лесах и хуторах как прусаков сидело, стал бы ты со мной откровенничать…»

– Мы решили оставить у тебя один груз, чтобы ты его спрятал и отдал только нашему человеку. Ты согласен?

– Если то нечто малое, то чего же не спрятать.

– То не оружие, а три малых ящика железных. Там не пенёнзы, не злато, там наши восковые бумаги. Мы их отомкнем, и ты сам все увидишь.

– Пан, мне чужого не надо, мне хватит и того, что вы мне дадите, за охрану бумаг. Несите свои ящики сюда, к сенному сараю. Как уйдете, я их надежно схороню. Вот только одно в толк не возьму: за какие такие заслуги мне от вас такое доверие? Вон ваших поляков сколько кругом.

– У наших будут искать, пан Казимир, – ответил за отошедшего к воротам командира Ян, – про эти бумаги многие знают. И среди своих бывают иуды. Что-то нам последнее время стало часто не везти: куда ни сунемся, а нас там уже ждут. Вы за себя не бойтесь, про наше дело знаем только мы трое.

– О, пан Янек, пан Янек! Все кругом пылом пошло, люд злым стал, ни добра, ни Бога не помнит. Хуже зверёв стали. Вайна ружья дала, а сердце у чалавека забрала, а галовнае – што там, на переде, никому не ведомо. Сдвинулся мир, усе бягуть, один от одного. Ну, от вы куды побяжытё? За кардон? Так у вашай Варшаве давно усё тыяжа раденцы, и у Чехии, и у самой Няметчыне. Бедны вы люд, ну бяжыте, хай ужо хоть вам Божа прыяе. А за паперы не бярыте ничога такога до головы, доглёнжу.

– Очень на вас надеемся. Это я предложил пану хорунжему спрятать архив у вас. Слово дал за вашу надежность, головой поручился. Второй раз Бог нас сводит.

Офицер придержал створку ворот, третий аковец выскользнул вон и скоро вернулся во двор с тяжелым ящиком. Поставил его у стены сарая, принес второй, чуть побольше, и еще один.

– Вот, хозяин, и весь груз. Как видишь, места много не займет. Когда придем за ним, не знаю, но придем обязательно. Он, скорее всего, и придет, – указал командир на Яна. – А как он не сможет, придет человек и скажет: «Привет вам от папа Яна з Гальшан, того, что оставил у вас своего коня», ему и отдашь ящики. Скрынки эти хорошо закрыты и не боятся влаги, но в воде их, конечно, держать не след… Что еще сказать – не знаю. Вот, возьмите деньги. Здесь достаточно, все в родецких купюрах, от греха подальше. Для вашей окрестной нищеты деньги большие, так что тратить их следует с оглядкой, по малу и лучше не здесь, а в городе, так незаметнее. Никто не спросит, откуда они у тебя, а главное – соседи завидовать не станут. А еще, чтобы ты пароль не забыл. – Офицер махнул рукой тому, кто носил ящики. Выйдя со двора, тот завел внутрь породистого жеребца.

– Не, не, не, – испуганно взмолился Казимир, – нельзя, нельзя мне такого коняку. Это ж верная погибель! И мяне заарыштують, и дзятей побьют. Не, забярыте вы яго с глаз моих! Ой и добрый, добрый коник, тольки ён пахать ня зможа и у оглобли не стане. Не, дзякуй, забярыте. Я за деньги ваши куплю кобылку, вроде как с кумом вскладчину, так оно спокойней.

– Хорошо, хозяин, ты прав. Добавим до коня. – И хорунжий достал из офицерской сумки еще несколько советских пятидесятирублевок.

– От за это спасибо! – с поклоном принял невесть откуда свалившееся на него богатство Казимир. – Вы хоть на минуту зайдите в хату, там жонка ужо, видать, и на стол накрыла. Закусим, бимбиру попробуете моего.

– Спасибо за приглашение пан Казимир, але нам пора, впереди еще долгие сборы. Бумаги берегите, они очень важны, хотелось бы, чтобы хоть дети наши прочитали их и поняли, за что мы здесь гибли. Об измене и каре за предательство говорить не буду, сам все понимаешь. Все до видзення!

Гости, откозыряв, ушли, забрав своего настороженно стригшего ушами красавца.

Казимир запер на завал ворота, постоял, послушал. Пасмурная ночная тишина висела над хутором. Ни звука, ни шороха, будто и не было скоротечных гостей, только деньги оттопыривали карман да у стены сарая темнели три приплюснутых ящика. На крыльце хаты стояла, прижав к груди руки, Эва, а из дверей сенника выглядывал удивленный Михаил.

– Ну, што застыли, як олухи? Ты, Эвка, иди открывай подпол, а ты, черт немой, бяры скрыни и тягни у хату. От як, не усяки ночны стук к бяде, бывае, што и к прибытку.

– Ох, Казимирка, баюсь я этога начнога багатья, – заходя в дом, ответила жена.

«Бойся, бойся, глупая баба, – подумал мужик, поднимая один из ящиков, – а коника я себе уже приглядел. Тяжелый, зараза! А как там не бумаги? Не, награбленное они бы ни за что не кинули. Пускай в этом ближнем схроне полежат пока ящики, а после спроважу и жонку, и этого калеку, и ужо без лишних глаз перетащу их в дальнюю, батькину схованку. Так спокойней. Хвала богу, есть на хуторе такое место».

Глава 5

– Вот ты мне, Лаврентий, ответь, ты к верхам ближе: может, наука какая имеется, объясняющая, как и откуда появляются вожди?

– Вожди не появляются, – с недоумением глянув на собеседника, с легким кавказским акцентом произнес средних лет мужчина в полувоенном френче, плотно сидевшем на крепкой, но уже оплывающей фигуре. – Вождей у одного народа и одной страны много быть не может. Вождь, он один и множественного числа не терпит. И такой вождь у нас есть! А вот начальников, начальников как раз вождь назначает. И потом, – как бы слегка отстранившись, исподлобья глянул он на собеседника, – ты, Пантелеймон, не прикидывайся простачком: «К верхам ближе». Уж кто из нас ближе, так это ты. И я бы попросил тебя без этих, без провокационных вопросов про вождей. А то ведь не посмотрю, что друг, перо запросто могу в чернильницу мокнуть. – Говоривший пододвинул к себе тарелку с солеными огурцами.

Кавказец с полными, как у всех грузин, губами, хитро прищурившись, продолжал внимательно смотреть на собутыльника.

– Да, с тобой по душам, Лаврентий Фомич, не поговоришь, – равнодушно, без напряжения и эмоций, размешивая салат, отозвался главный партиец Белоруссии. – Все ты норовишь передернуть, переиначить. Все стремишься умысел какой, крамолу в обычных словах отыскать да под монастырь подвести. Я с тобой не о конкретном вожде и конкретной стране говорю. У нас с этим все давно определено, народом и партией, кстати. В другом мой вопрос: вот как получается, что именно этого, а не какого другого человека возвеличивает воля народа…

– Э, родной, какая воля, какого народа? Это сам, понимаешь, сам вождь себя делает великим и ведет за собой народ. Погоди-погоди! – заметив удивленно поднятые брови собеседника, замахал руками Цанава. – Читал я и устав, и программу нашей сталинской партии, все о коллективизме и прочих красивых словах помню и членские взносы плачу. Тут, если я правильно уловил твою мысль, разговор о другом: какая сила простого, земного человека делает великим? Так, биджо?

– Во, видишь, при определенной критике и ты по-товарищески заговорил. Именно о том я и толкую. Что-то в таком возвышении есть особенное, вот только что? Не был бы большевиком и атеистом, подумал бы, что Бог, но откуда ему взяться, когда его нет? Я вот смотрю на Самого, меня оторопь берет! Это ж какая в нем сила сидит, чтобы всем этим ворочать! – Он несколько театрально повел руками. – Ну, ныне оно полегче, а война? Войну-то он выиграл! Не будь его – страшно подумать, что бы было с нами. А ведь с того боку тоже вождь был, и о-го-го какой вождина! Я сам, своими глазами видел, как немцы готовы были его на руках носить…

– И где ты это видел? – с неподдельным интересом спросил чекист.

– Да чтоб тебя! – с досадой воскликнул собеседник, отставляя миску. – В хрониках закрытых видел, в кино, еще до войны. А ты уже, видно, подумал, что я с ихним фюрером на трибунах стоял. Ладно, не клеится у нас сегодня разговор. Давай по остатней, как здесь говорится, и расходимся, а то опять пособачимся. Не люблю я после наших взаимных подначек и хмельных обид ходить с довоенными накрутками в голове, да и тебе, наверное, такие манцы жизненного тонуса не особенно прибавляют. Чего уж тут дурить, когда я совсем об другом с тобой хотел за чаркой поговорить.

– Так говори, чего в стакан сразу прыгать! Какие тут подозрения могут быть? Чего мы только с тобой не пережили за годы совместной работы, а ты все как мальчик, чуть какую глупую мысль в голову взял – сразу в обиду. «По остатней, по херятней!» Только присели, вон сколько снеди твои партизанские кашевары нанесли. Давай за нашего единого и великого вождя выпьем! Пока он с нами, и мы будем с ним! За здоровье Иосифа Виссарионовича!

Выпили примирительный тост. Каждый засопел о своем, аппетитно жуя закуску. За плечами этих людей было столько общего, что лучше о нем и не вспоминать. Говорят, нет страшнее ненависти и крепче дружбы, чем та, которой связывает кровь совместно загубленных жертв. Сколько этой крови было на руках пасмурно жующих собеседников, даже они сами не помнили и помнить не хотели. Да и не кровь они проливали невинную, не жизни и судьбы людские калечили – они свято исполняли свой долг партийцев и вырубали под корень всякую нечисть, мешающую советским людям строить свое самое светлое будущее. Они четко усвоили еще октябрьскую истину: не ты – так тебя! Главное – никакой отсебятины, все именем партии, именем народа. А то, что они сами жили не в бараках и вонючих, почерневших от времени избенках, как весь народ, – так это не их выбор! Это воля партии. Так решили товарищи. Скажи им сегодня кто-то в лицо о безвинно загубленных душах, оба сановных партийца, схватились бы за оружие или кликнули охрану, чтобы стереть в лагерную пыль антисоветчика, усомнившегося в правильности их поступков и мудрости великого вождя.