Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 8)

Вот и сам, любезный племянник, делай вывод. Получается странная картина: при отсутствии долгих оборонительных боев населенные пункты по идее должны были сохраниться. Закономерный вопрос: откуда такие колоссальные разрушения, в том числе и в Минске? Ответов несколько, однако самый правдивый, самый страшный и замалчиваемый: столицу БССР почти сровняла с землей советская авиация, да и не только столицу. Не было ни одного красного дня календаря, чтобы ночью над городом не гудели тяжелые самолеты, сыпавшие на головы спящих горожан смертельные подарки. Однажды в таком налете участвовало более двухсот тяжелых бомбовозов. Бросали сверхтяжелые полуторатонные. И знаешь, Славик, во что они метили? В нынешний дом правительства. Ночью, когда он пустой! Вот это стратеги! Представляешь, утром немцы приходят на работу, а работать-то негде! Каково им, поганым фрицам было бы? В этом вся гениальность советской власти. Отступают – все взорвать и спалить, всех угнать! Без надежды на возвращение. Наступают – все разбомбить, порушить! Без надежды, что сюда дойдут. Ну а то, что в темных ночных городах живут советские люди, – да какие они советские! Остался на оккупированной территории – уже враг, а к врагам никакой пощады!

Противовоздушной обороны город наш не имел, немцам она была без надобности из-за отсутствия здесь мало-мальски значимых военных объектов и крупных воинских формирований. Перепадала своя доля кремлевских гостинцев и областным центрам. Вот и получилось: армия-освободительница входила в сорок четвертом в разбитые и разоренные неприятелем города. Тогда этого требовала пропаганда. Позже эти агитки вошли в учебники истории, вошли да так там и остались. А правда? Правда, она – фью-и-ить! – Профессор дунул на свою узкую, с тонкими костистыми пальцами ладонь. – Субстанция незримая, почти что дух!

– Но, погодите, Генрих Брониславович! Вы что, утверждаете, что немцы были благом для нашего народа и никаких зверств здесь не творили? – возбужденно вскочил со своего места молодой Скарга. – А колоссальные жертвы, а всенародное партизанское движение? Да у меня мозги набекрень в последние дни сворачиваются! Оказывается, что после войны у нас, в Белоруссии, больше ста тысяч человек погибли и были репрессированы за сопротивление советской власти! И это только в три послевоенных года! А неизвестная война шла чуть ли не до пятьдесят седьмого. Ужас какой! Теперь вы мне говорите, что белорусские города в основном бомбила наша же авиация! Может, и бомбила, но ведь шла война!

Собеседник юноши, уютно устроившийся в удобном старинном кресле, спрятав аскетичное лицо в мягкую тень бледно-золотистого абажура, внимательно слушал и слегка улыбался в аккуратно постриженные усы, переходящие в небольшую козлиную бородку. Своей бородкой господин был здорово похож на Дзержинского, и сходство это скорее помогало вольнолюбивому профессору, чем вредило.

Молодой человек еще долго возмущался, приводил сложные доводы в защиту своих убеждений, которые он, как любой гражданин любой страны, вобрал в себя из заученных школьных и институтских уроков и лекций. Наверное, подустав и не встречая возражения со стороны оппонента, он в недоумении запнулся и остановился.

– Вы что, не слушаете меня? – стушевавшись, спросил он.

– Весьма, весьма внимательно слушал, батенька! – с подковыкой ввернул любимое ленинское словечко профессор и легко встал с низкого кресла. – Теперь будьте добры, присядьте вы, а я уж, так сказать, разомну стариковские кости. Засиделся, знаете ли. Первое: бомбардировки, их частоту и число бомбо-вылетов можно запросить в архивах, а на первое время советую ограничиться интернетом. В продолжение этого же вопроса я вполне авторитетно довожу до вашего сведения, что окончательную точку в разрушении наших городов и замков поставили бездарные и безродные архитекторы послевоенного времени. Это по их предложениям были приняты советской властью решения об очистке белорусских городов от неперспективных руин, и то, что не до основания разрушила авиация, взорвали саперы.

В городах с почти тысячелетней историей осталось по пять – десять зданий старше трехсот лет! Это ли не варварство! Немцы рушили чужое, хотя и Советы тоже рушили чужое, классово чужое. Куда им, рожденным в свинарниках, было понять красоту готики и позднего белорусского барокко, а местечковые недоучки рушили с полной уверенностью, что вместо порушенного смогут построить лучшие и еще более грандиозные сооружения. А прежде чем приступить к строительству, они разнесли все всех в пух и прах!

Бедная моя Отчизна! Годы тебе Господь давал на мир и строительство, а на десятки лет насылал войны и разорение. Да и сейчас мы в нашей социалистической резервации живем в основном с чужой головы. Хвала богу, хоть в модные ныне войны во имя толерантности не спешим влезать и молодежь свою губить…

– Дядя, давайте только не будем все валить в одну кучу и так резко переходить на современность. Прошлое – это прошлое, в нем надо разбираться, и здесь без вашей помощи никак не обойтись, здесь я ваш прилежный ученик. Вы и ваши предшественники так запутали историю, что сам черт ногу сломит. А ведь далекое и недалекое прошлое вы создавали без нас и для себя, вам оно понятнее и ближе. Вы меня простите, но что вам до сегодняшнего дня? Настоящее – это уже наше прошлое, в понимании которого, боюсь, вам слова могут и не дать. Это, согласитесь, нам, молодым, держать ответ перед будущим за нынешние дела и поступки.

– Ну и держите себе, любезный племенник, свои ответы! Флаг вам в руки! Но тогда, будьте добры, не приставайте ко мне с вашими наивными детскими вопросами. – Профессор, по всей видимости, по-настоящему обидевшись, резко развернулся и, громко хлопнув дверью, ушел в свой кабинет.

Виновато дребезжащая в старинном хрустале тишина наполнила притихшую комнату. Вячеслав опустился в кресло, как резиновая игрушка, из которой выпустили воздух. Их словесные бодания с дядюшкой давно уже стали хрестоматийным спором отцов и детей, но сегодня он явно перетянул одеяло. Надо было что-то придумать и срочно мириться с любимым наставником и родичем. Племянник знал: не помиришься сегодня – размолвка растянется, с дядькиным-то шляхецким гонором, на месяцы, а то и годы. Генрих Брониславович с родным сыном уже пятый год не разговаривает, а размолвка началась с еще более безобидных слов. Дядькину обиду можно было нейтрализовать только искренностью. Ни крокодиловы слезы, ни формальные извинения, ни любой масти подхалимаж для этого не годились. Любую фальшь, даже в малых дозах, дядька чуял нутром.

Вячеслав, по-стариковски охая, выбрался из кресла и решительно пошел к выходу из квартиры. Тетка Ангелина, слышавшая их разговор, выглянула из соседней комнаты, с укоризной глянула на племянника. Выражение лица, поза и жесты выказывали ее праведный гнев на племянничка, а шепот, скорее похожий на шипение, подтверждал неприятную его догадку о перспективах дальнейшего общения с дядюшкой.

– Вячек, ты не вздумай сейчас улизнуть, – возмущенно шептала тетя. – Таких слов ему отродясь никто не говорил. Что это тебя понесло? Я и предположить не могла, что ты так можешь говорить со старшими. Это все твоя эта несносная служба! Да-да! И не делай дурацкое лицо. Давай-ка лучше придумывай повод и, не выходя из квартиры, иди мириться.

– Тетя, я все знаю и обязательно помирюсь, прямо сейчас, вы только не беспокойтесь. Хотя в этих хлопаньях дверьми и детских обидах, любезная пани, есть и ваша заслуга. Все-все, молчу-молчу и посыпаю голову пеплом.

Увернувшись от замахнувшейся на него чем-то тетки, Вячеслав юркнул в широкий, заставленный книжными стеллажами коридор. Подхватив свою сумку, прикрывая ею голову, развернулся, пронесся мимо замершей от его внезапного маневра тетки и без стука влетел в кабинет профессора.

Генрих Брониславович, сидевший за рабочим столом с раскрытой книгой, возмущенно поднял голову.

– Дяденька, родненький, спасите! Тетка меня лупит за мою дерзость. Ерунду я, конечно, сморозил, каюсь. Вы можете еще долго на меня обижаться и даже отказать от дома, ваше право, но только после маленькой консультации.

Невзирая на протестующие дядькины жесты, Вячеслав подошел вплотную к старинному резному столу, расстегнул сумку и выложил перед растерявшимся от его напора родственником пожелтевший от времени лист сложенного пополам документа. Толстая старинная бумага, в темных разводах, потертая на сгибах, выглядела таинственно и должна была приоткрыть дверь к дядюшкиному сердцу, которая несколько минут назад с таким шумом захлопнулась.

Ученый гневно глянул на юного честолюбца, но гнев этот был уже несколько иного свойства, чем минуту назад.

– Паршивец, кто ж тебя научил так обращаться с подобными документами! – Профессор осторожно развернул лист. – Господи! Откуда это у тебя? Ты хоть знаешь, что это за документ? – Он потянулся за большой, оправленной в серебро лупой.

Вячеслав сиял. Он был прощен.

Глава 7

Стальмаху снился их фрайлагерь. Дурацкий был сон, в котором все смешалось в фантастическую кашу. Реальные лица реальных однокашников, преподавателей, немцев из администрации, а рядом отвратительные голые чудища со страшными головами и телами обычных людей. Они ходили вокруг, корчили отвратные рожи, но никто их не видел, кроме Дмитрия. Стальмах пытался схватить кого-то из своих сослуживцев за рукав мундира, но рука, ощущая грубую колкость солдатского сукна, проваливалась в киселеобразный густой туман. А вот черти – или черт знает кто – были вполне реальны, они укоризненно качали головами, свирепо грозили кулаками и грязно матерились. Вдруг один из них подошел к Дмитрию и с размаху влепил ему оплеуху.