Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 10)

– На вон кульни чарку, халера яго ведае, як тый дзень пройде, – поддержал жену хозяин, – и послушай женщину, завтракайте и зъезжайте, бо ни школяров, ни учителей у нас нет, а та молодежь, что осталась с вами, говорить добровольно не станет. Бо им тут жить.

Стальмах послушал совета, и тихо, без лишнего шума, на рассвете они выехали.

Настал ясный зимний день. Отдохнувшие за ночь кони бежали охотно, весело пофыркивая. Яркое солнце, не спешившее вылезать из-за темного, в белых шапках леса, снизу подсвечивало причудливую вязь подернутых инеем ветвей столетних берез, росших по бокам старинной дороги, что вела к первой столице Великого княжества Литовского. Переплетенные вверху ветки горели нежным розовым светом, создавая таинственную картину забытой рождественской сказки.

Дмитрий, удобно устроившись в возке, смотрел на нерукотворные узоры, летевшие над ним словно в каком-то волшебном кино.

«Господи, Господи, великий и всесильный, которого я не знаю и чье имя вспоминаю предательски редко! Что, Господи, будет завтра, да что там завтра, что будет с нами за следующим поворотом? Ты знаешь, Боже, не хотел я этих метаний, не искал службы ни у этих, ни у тех, готовых истребить весь тобою созданный мир. Спроси меня сейчас, зачем и во имя чего еду я в этих санях? С надеждой на какое будущее говорю красивые слова забитым и не всегда сытым пацанам? Что их ждет впереди? Что они смогут сделать во имя наших призрачных идеалов свободы и национального воскрешения страны? Да и нужно ли большинству людей воскрешение мифической страны, требующее все новых жертв и новой крови? Случись мне сегодня погибнуть, кем я останусь в людской памяти? Да и есть ли она, эта память?

Победят Советы, а, похоже, они победят, хоть немцы и талдычат последнее время о каком-то сверхоружии. И будет тебе и память, и следствие, и приговор! Так что лучше уже без всякой памяти: решил идти этой дорогой, так не виляй. И чем больше твои воспитанники натворят дел в тылу Советов, тем лучше. Твоими мозгами и чужими руками закладывается большое дело новой войны с Советами. А потом, чем черт не шутит, может, именно твои воспитанники или их дети когда-то добьются этой самой независимости. Чего ты себя терзаешь? Чего свои мечты сам же и топчешь? Ты сеятель, и совсем не обязательно, что именно тебе доведется жать посеянный тобою хлеб».

Скрипел снег под полозьями, тишина и покой медленно таяли белыми облачками дыханий людей и животных в прозрачном, почти стеклянном морозном воздухе блестящего, искрящегося солнцем дня. Ослепляющая зимняя сказка была такой же зыбкой и временной, как мечтания романтиков, рискнувших на свой страх и риск воскресить былую мощь своей Родины, воскресить во что бы то ни стало, любой ценой, не гнушаясь замараться кровью и службой очередным оккупантам родной земли.

Горел розовым пламенем пожара и крови холодный зимний восход сорок четвертого года, последней его зимы на родине. Но ни Стельмах, ни его подопечные этого не знали и не хотели знать, они ехали, мерзли, мокли, получали из-за угла пули, осипшие, выступали на митингах и ехали дальше, уверенные в том, что их слова о воле, независимости, справедливой войне за родное и милое сердцу останутся в сердцах слушавших их мальчишек и девчонок. Как это ни наивно сегодня звучит, они верили в свою правоту.

Новогрудок встретил их своей повседневной обыденностью. Только хорошо укрепленные посты на въездах в город и патрули на улицах свидетельствовали о войне, следы которой старательно заметали февральские метели. Бургомистром в городе служил однокашник Стальмаха Николай Буляк, слегка полноватый, кряжистый мужчина лет сорока, молчун и трудоголик, родом из-под Любчи. У немцев он в передовиках не ходил, разнарядки на отправку молодежи в Германию хронически недовыполнял, по хлебозаготовкам и другим поборам особенно не усердствовал, но зато городское хозяйство вел исправно и показательно. Все у него работало: и почта, и больница, и школа, и педагогическая семинария, даже конная гвардия своя была, как в шутку называли эскадрон Бориса Рагули, сформированный с разрешения и под патронажем самого фон Готтберга.

В городскую управу и направились столичные визитеры.

– О, гляди-ка ты, живой! – вышел из-за стола навстречу Дмитрию бургомистр. – А мне тут с утра докладывают, под Баярами вчера минские полицаи на партизанскую засаду нарвались и все полегли. Ну, здорово, братка! – И они обнялись.

– Как видишь, живой и на тот свет пока не собираюсь. Однако к тебе вести быстрее, чем телефонограммы, бегут. Откуда знаешь, что нас обстреляли?

– Так я тебе все и рассказал. Эй, хлопцы! – крикнул в приемную хозяин кабинета. – Вы там сварганьте нам перекусить со столичным гостем. А ты давай, садись на диван и рассказывай минские новости. Какие у вас там сплетни ходят, какой настрой у начальства. А главное – с какого ты перепугу решил в нашу глушь наведаться?

– Знаешь, Коль, я тебе внятного ничего и не скажу. Из Минска выезжая, знал, зачем сюда еду, даже план у начальства подписал. А в Несвиже побыл, в деревни да хутора наведался – и уже не знаю, какого я черта у вас колешу, смерть искушаю. – Стельмах встал с допотопного, на удивление крепкого дивана, подошел к двери кабинета, аккуратно затворил. – Не знаю, Николай, все в одночасье в растопырку встало. Хрусть, и все.

– Ну и утешил старого товарища! С чего это столько пессимизма в голосе? Где мой боевой друг Стальмах, неутомимый борец за национальное будущее родной Беларуси? Куда девалась уверенность в завтрашнем дне у белорусского Геббельса?

– Коля, перестань ты ерничать! Ты, что не видишь, что кругом творится. Немцы все метут и отсылают домой, им уже не до восточных территорий, фронт вон на Проне стоит. Про минские новости спрашиваешь? Пожалуйста: наши умники, чтобы перед фон Готтбергом или еще перед кем в Берлине прогнуться, решили всемирный конгресс белорусов этим летом провести. Я понимаю, в сорок первом или сорок втором такое можно было затеять, и то при условии самоуправления и возможности национального возрождения наших земель. Сейчас-то зачем? Тут самим впору чемоданы собирать. Зачем, скажи мне, перед приходом Советов всех своих сторонников светить? Они что, не понимают? Это же лютая смерть! Вот тебе и столичные новости. Еще вон жидов со всей Европы к нам свезли, лучшего места, где их перебить не нашлось. И били бы их с прибалтами и хохлами вместе. Нет, они заставляют наших пацанов из СБМ в полицию вступать, а затем отправляют в белорусский батальон СД. Винтовку в руки – и на акции. Они же дети совсем, двое руки на себя наложили. Вот такие у нас невеселые новости. А ты, гляжу, – перестав ходить, присел на край дивана Дмитрий, – как крот тут окопался, кругом чистота, порядок, ремонт торговых рядов затеял. Что, из Новгородка немцы бежать не собираются?

– Отчего же не собираются? Собираются. И барахлишко экспроприированное отправляют в свой фатерланд. И я за добрым примером тоже адресок заимел и кое-что туда перекидываю. И тебе, Дима, советую. Вот так. Не думаю, что союзники дадут советам Неметчину полностью забрать, она им еще пригодится, а если она пригодится, то и мы на что-нибудь сгодимся. А пока будем крепить великий немецкий порядок в одном отдельно взятом повете. Да и на съезд белорусов я поеду, может, сейчас это и блажь, а вот в будущем, уверен, пригодится. И оценят это не только немцы, поверь моему чутью.

Глава 8

Скарга впервые шел на свидание с неведомыми прежде переживаниями, внутренним смятением и даже невесть откуда всплывшей застенчивостью. Еще с позавчерашнего дня, после неожиданной размолвки с дядькой и такого же неожиданного и бурного примирения, он находился в окружавшей его действительности, словно муха в тарелке с супом: и есть не ел, и плыть не плыл, дожидаясь пока обстоятельства сами его выплеснут. Чем, собственно, это свидание отличалось от десятка других, ему предшествовавших, он никак не мог взять в толк и злился.

Перебирая в голове все детали первой встречи, он уже извелся в поисках логического объяснения происходящих с ним странностей. Во-первых, он грубейшим образом нарушил должностную инструкцию и не доложил руководству об инциденте с милицией и знакомством с активным членом молодежной национально ориентированной группы. Письменно не донес о своем участии в сборище неформалов, не принял мер к установлению их личностей. Во-вторых, оправдывал свой проступок некой необходимостью во всем разобраться, установить, что и как, не рубить сплеча. Вячеслав с ужасом сознавал, что впервые пытается врать самому себе.

«Чертовщина какая-то, так ведь и со службы вылететь можно в два счета. С чего это ты буксуешь? Прошло три дня, срок не критический, можно и завтра все написать и отдать начальству.

Да успокойся ты, перестань рыться в себе, как кабан под изгородью. Сходишь на встречу, вытянешь дополнительную информацию, трахнешь эту расписную кралю, и все встанет на свои места: ты ей секс, она тебе информацию. Он точно знал: такая формула, не предусмотренная служебными инструкциями, в повседневной работе подразумевалась и статьям корпоративной морали не противоречила. Ладно, с этим ты как-нибудь сам совладаешь. Совладать-то совладаешь, а чего тогда так тщательно собирался, шмотки по комнате раскидал, цветочки уже у третьей цветочницы пересматриваешь? Не, Скарга, проняла тебя девица – белорусская жар-птица! Стихи только не начни с перепугу писать. Вообще это первый раз у тебя, когда личное так сложно переплетается со служебным. Наверное, через это все наши в молодости проходят, только одни так, а другие, может, и по-другому. К старшим не сунешься – засмеют или хрень какую придумают. Сам, сам уж как-нибудь. А может, и вправду влюбиться до соплей? Ты же про это мечтал когда-то. Влюбиться, жениться, детишек нарожать и жить размеренной жизнью обывателя. Интересно, а чекистов к обывателям отнести можно?»