Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 12)

– Сколько?! – хлопнув в ладони, громко воскликнула Стеша.

– В приличной семье должно быть ровно двенадцать сладких нектаров из земных плодов и ягод, – неожиданно для девушки ответила за ее спиной хозяйка дома. – Вот, помоги лучше. Тяжеловато стало носить эти сласти. А как меньше запасать на зиму? Двенадцать должно быть, не меньше, чем апостолов Господних.

– Бабулечка, родненькая! – взмолился внук. – Солнце скоро сядет, а мне не только замок хочется показать, но и чудный наш парк. Давай мы символически попьем чаю из вежливости и побежим, а уж вечером все наверстаем.

– Торопыга ты, дед таким не был в молодости. Да что с вами поделаешь… Вот эти три розетки, Стефания, оставляй, а остальное пусть этот обормот в дом уносит.

Торопливо выпив чай, молодежь, провожаемая бабушкиными напутствиями и теплым взглядом, двинулась к замку по старинным, почти стертым временем улицам районного центра, некогда бывшего центром мощной империи многочисленного магнатского рода Радзивиллов, могуществом и силой не уступавшего королям Речи Посполитой.

С экскурсии молодые люди возвращались уже в быстро сгущающихся сумерках, слегка уставшие, переполненные новыми знаниями и гордостью за славное прошлое своей земли. Улицы городка, как ни странно для пятницы, были пустынными, только у шалманов, облепивших замковые ворота да на ратушной площади тусовалась молодежь и тихо играла азербайджанская музыка.

– Послушай, Скарга, – после долгого молчания произнесла девушка. Впервые назвав его по фамилии, она запнулась. Ей показалось, что в ее внутреннем мире за этот неполный день произошли какие-то важные изменения. И это странное обращение, само собой слетевшее с языка, должно означать что-то значимое.

– Эй! – окликнул ее Вячеслав и неожиданно поцеловал в приоткрытые губы.

Она, неожиданно для себя, приняла поцелуй как должное, и весь мир вдруг сжался и растворился в этом мягком и нежном касании губ. Они с трудом оторвались друг от друга, тяжело дыша, как от быстрого бега, замерли в объятиях, разорвать которые могла только смерть.

– А откуда ты знаешь, что бабка называла моего деда только по фамилии? – шепотом, боясь спугнуть громко стучащие сердца, спросил Вячеслав.

– Ничего я не знала, само как-то вырвалось. Я уже испугалась, не обидела ли тебя.

– Товарищ Скарга, это вы? – заставив вздрогнуть, возвратил их в действительность негромкий хрипловатый женский голос.

– Фу ты, черт, так и заикой можно сделать или ежика родить! – первой возмутилась Стефания. – Вы что, не видите: товарищ Скарга не один…

– Так темень кругом, ни зги не видать, токи чула, как вы разговаривали, а потом смолкли. Я ж тут давно его поджидаю. Мне с товарищем вашим поговорить надобно. Так что вы, паненка, извиняйте, ежели чего. А ежиков пущай ежачиха родить, ей сподручнее. А вы уж лучше мальчонкой расстарайтесь.

– А если девочку первой хочу? – развеселилась девушка.

– Ну, это уж как Господь сподобит, – философски заключила непрошенная свидетельница их первого поцелуя.

Скарга весь сжался. Он с первого звука узнал голос невидимой собеседницы и больше всего боялся, как бы она от невинной болтовни о ежиках не перешла на более серьезный разговор, представлявший в некотором смысле государственную тайну.

Азалию Францевну Швед и еще трех закаленных бойцов осведомительского фронта передал ему по-соседски подполковник Кузменок, уходя на пенсию и навсегда уезжая из этих краев.

– Добрый вечер, пани Азалия, сейчас вот провожу паненку и выйду до вас, хотя вы ох как не вовремя.

– Вшиско разуме пана и бардзе бенде чекаць, – почти по-военному ответила женщина по-польски.

– Ну, Скарга, ты даешь, – давясь смехом, шептала ему в ухо девушка. – Это ж надо, заимела себе кавалера, которого какие-то военизированные бабки по ночам подкарауливают. Я правда чуть не обомлела, когда она так зловеще тебя окликнула из темноты. Может, не стоит тебе ходить, до утра потерпит?

– Да нет, сдам тебя бабушке с рук на руки и через полчаса вернусь. Ты пока дом посмотришь, с остальной моей родней познакомишься.

– Что, твои родители приехали? Не, без тебя я туда ни за что не пойду, – вцепилась в его руку Стеша.

– Успокойся, к моим позже поедем, да и к твоим тоже. Тетушка с бабушкой живет и ее дочкой, моей младшей двоюродной сестричкой, хотя это она для меня младшая, а для тебя скорее ровесница. Еще и братец жил, да вот уехал в Москву после института. Не бойся, никто тебя там не обидит, ты уже у бабушки в любимицах ходишь.

– Да?

– Уверен. Только я тебя очень прошу, – переходя на шепот, попросил парень, – не говори, с кем я пошел встречаться. Потом все объясню. Ну, вот мы и дома. – Не успел он поднести руку к кнопке звонка, как дверь отворилась, и на пороге их встретила молодящаяся женщина лет сорока. – Вот, Стефания, знакомься, моя любимая тетушка Вероника. Теть, вы там устраивайтесь, а я скоро буду, – чмокнув тетку в щеку, произнес Слава и растаял в темноте, которая за чертой неяркого света казалась еще гуще.

Глава 9

Казимир собрался помирать. Шутка ли, через три месяца семьдесят девять годов. Мысль о близкой смерти пришла как-то вдруг, рано утром, когда он, покормив кур, возвращался в хату.

«Вот, наверное, скоро помру, – подумалось старику, и мысли этой он не испугался, даже не удивился. – А сколько еще этот мир коптить? – спросил он не то сам себя, не то кого-то еще. Вздохнул, присел на сколоченную внуком лавку под старой черешней. – А что ты хочешь, пожил уже, и хорош, впору готовиться восвояси.

«Все мы тут гости», – вспомнились ему слова, которые любил повторять отец-покойник. Погостили, пора и честь знать. Пришло время подумать об этой самой чести и готовиться к «дедам».

То, что души умерших предков улетают в далекий и непонятный «вырай» и там становятся «дедами», он знал с самого рождения, а может, с этой уверенностью и родился.

«Ну, к дедам, так к дедам, может, там и не хуже будет. Тут-то особенно не разжировал, да и где там разжируешь, когда все земли в колхоз забрали, скотину держать запретили, самому свое продавать нельзя стало. Окрестные хутора посвозили в деревни, люди, кто попроворнее, в города подались, бросив отцовские углы и трудную, неблагодарную работу на земле. А сколько тех же самых хуторов власти попалили. Пеньки от яблонь да липок выкорчевали, запахали – и все, нету даже следа от былой усадьбы. Сплошь колхозия! Невеселой была наша жизнь, ох невеселой! Отец ни в какую идти в колхоз не хотел ни до, ни после войны. Чем его только ни стращали, как ни издевались: то дорогу к хутору запашут, то налоги повысят. Электричество не давали, лошаденку раз девять изымали: не положено, дескать, единоличнику. Батька терпел, но с хутора не пошел. От него, видно, и моя упертость, а ведь можно было сойти, и не раз. В армии предлагали остаться, и в военное училище идти, и в город тоже можно было. Родич сколько раз предлагал к нему на завод устроиться, с квартирой обещал посодействовать. А ведь сомнения иной раз одолевали, и жена, бывало, нет-нет да и упрашивать бралась, но сдюжил же, остался. Рука не поднималась перечеркнуть все разом. И слава богу. А уж после смерти отца куда было идти? Все хозяйство на мне осталось. Не бросать же чужакам и огню на потраву. Не хоромы, конечно, но не хуже, чем у людей, а главное – своим трудом нажито и отстроено.

Власть-то, она еще при отце поменялась, только как-то куце, колхозы в какие-то СПК превратили, а людям лучше жить не стало. Хутора, где старики поумирали, как жгли, так и продолжали жечь. А жечь-то зачем? Может, у иного, в город съехавшего, чего-то в душе шевельнется, потянет его к родному дому – не самого, так детей или внуков. Душа, она Божье определение, ее ни советами, ни демократиями свернуть никак нельзя.

Батька, помнится, когда власть перевернулась, пошел в сельсовет, землю, которую Советы забрали, назад требовать. Не отдали ему ничего: единоличнику, в колхозе не состоявшему, как оказалось, паев земельных не положено. Не положено так не положено. Только, вернувшись домой, он кликнул сына, среднего брата и внуков, черт-те откуда извлек землемерный аршин, заставил натесать десятка три колов и повел нашу отнятую когда-то Советами землю межевать. Отмежевались. Приличное поле вышло, если еще и лесок с ложбинкой и озерцом прибавить, поместье получается. Конь тогда у нас был, даже два. Мама слабенькая уже, но тоже за ворота с образами вышла. Помолились всем семейством, межевую борозду пропахали, как когда-то предки делали. Вечером стол праздничный накрыли, хоть и будний день. Веселые все были, а в душе неспокой. Дознаются сельсоветчики – всех собак на нас понавешают.

– А пускай, что будет, то и будет. Земля наша, и правда наша! – сказал отец. Твердо так, все одно как «аминь». Сказал и велел спать идти.

Земля так за нами и осталась. Новым властям она в первое время без надобности оказалась, а когда эти СПК развернули, все уже свыклись, что наша земля. Потом сын фермерством занялся. Так что все, что было нашим, нашим и осталось, еще гектаров пятьдесят прирезали. Сегодня-то что? Хоть и не помирай, а только, видать, пора.

Вот уже ни мамы, ни отца нет, крайний я из стариков в роду остался. И не зря эта мысль про смерть ко мне сама собой пришла. Помнится, за месяц до кончины, отец призвал к себе и говорит: «Помру я не в забаве, сынок. Не крестись, чую, время пришло, да и бабка, почитай, кажную ночь снится, к себе зовет. Пора, и так уже зажился. Но не об том разговор. Есть у меня один обет, сынок, людям после войны даденный. Неисполненное слово, не по моей воле: не пришел человек свое забрать. Схованка у нас, в лесу, под болотцем, где бетонные казематы еще с германской. А раньше на том месте не то усадьба панская была, не то замок, шведами, а может, и до шведов разрушенный, точно никто не знает. Там лаз один тайный, мне его отец показал, а ему – его отец, и тому, наверное, тоже родитель показал. Никто толком не знает, кто и зачем это выкопал. Судя по кирпичу, очень старая нора, таких в наших краях я больше нигде не видел». Рассказал, а вечерком наведались мы туда. Страшноватые погреба, и ящики у стенки польские стоят.