Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 13)

Наверное, пришло время и мне сынка кликать и тайну ему дедову рассказывать да все на месте показать. Его, сына, тоже Казимиром назвали, дед настоял. Сейчас-то я понимаю, почему и отец, и я, и мой сын – все мы Казимиры. Я на всякий случай и внучка старшенького Казиком назвал. К Казимиру тот посланец за добром прийти должен.

Сын старого Казимира, Казимир Казимирович Сапица, построился на хуторе, немного выше отцовского дома, на пригорке, за садом, и к отцу заглядывал раза по два на день. Чаще забегали внучата и невестка, хорошенькая и ладненькая, а главное – рукастая, хотя и из городских интеллигентов. Старый Сапица, когда внук привез из Гродно знакомиться свою будущую жену, признал в ней хозяйку и торжественно заявил: «Ты, видать, из наших, из хуторянок!» Молодые промолчали о городских ее корнях. Каково же было их удивление, когда на крестины первенца собрались почти все родичи с обеих сторон и за столом, ближе к ночи, выяснили, что дед был прав и породнились два старых хуторянских рода.

«Вот уже, считай, двадцать лет, как деда нет, – продолжил невеселые размышления Казимир. – Надо, надо звать сына и вести его в схованку, показывать ящики, а то как бы поздно не было».

Разговор с сыном состоялся в тот же день после обеда. К месту решили пойти назавтра к вечеру, у сына дела были срочные в райцентре.

Казимир давно никуда с отцом не ходил, считал его совсем слабым, пытался оградить от любого физического труда и волнений. Сбивчивый отцовский рассказ воспринял сначала как возрастную причуду и даже пытался его отговаривать. Но тот уперся и стоял на своем.

– Ладно, отец, я согласен, но только идти тебе туда далековато, поедем на квадроцикле.

– Ты мне, засранец, тут не командуй. Это тебе жопу оторвать от машины лень. Пойдем, и никакой техники. Только ломик возьми, лопатку саперную и скрутку тросика. Я мешок подготовил.

Вышли в сереющем сумраке, через боковую калитку. За изгородью мир сразу стал другим, чужеватым. Тишина гуще, воздух прохладнее, что ли, а всплывающие откуда-то звуки более чисты и таинственны, чем всегда. Дед для конспирации взял удочки и шел на удивление быстро и уверенно.

– Отец, ты куда так спешишь? Семьдесят лет эта твоя тайна там лежит и еще столько же подождет. Трос зачем взяли, ты объясни, туда соваться небезопасно?

– Кто ж его знает, я там годов семь не был. Уже годов двадцать, как мой батька помер. – Он что-то про себя считал, перебирая в голове не абстрактные цифры, а живые даты минувших событий. – Ну да, в эту осень как раз семь годов. Хорошо, хоть выбрался тогда, а то бы каюк…

– Погоди-ка, батя, – беря старика за рукав допотопного брезентового дождевика, попытался остановить его сын, – идем медленнее, а то ты не только себя, но и меня загонишь. Давай, рассказывай по порядку: что случилось, почему ты выбраться не мог, зачем трос?

– Хорошо, медленно пойду, – выдирая из рук сына рукав, согласился Казимир. – Дверь там мудреная. И не дверь даже, а плита из дикого камня. Там есть два блочка и два противовеса. Один этот вход отворяет, другой запирает. Блоки надежные, кованые, а вот грузы на веревках висят. Сам понимаешь, веревка – она и есть веревка. Так вот, когда я в последний раз там был, веревка перетерлась и лопнула. Думал, все, а потом изловчился, ремень свой приладил, поднял камень. Сходил до дому, принес тросик, наладил механизм. А этот, что в мешке, пусть на запас там будет, мало ли что.

– Папа, вы что, те ящики так и не открывали? Семьдесят лет почти прошло. Вряд ли кто за ними вернется. Это же, считай, я третье поколение, кто должен это сохранять.

– Как же можно чужое трогать, сынок? Да и батя верил: придут за бумагами, больно уж аккуратные и обязательные были у того Яна родители.

– При чем здесь родители? Смотри, тебе сегодня семьдесят девять, в сорок пятом было десять, значит, молодому поляку лет двадцать пять, не меньше, и теперь ему сто с гаком! Как он придет?

– А я знаю? – понуро пробурчал отец. – Может, сын или внук придут. Мы людям слово дали, как его нарушить?

– Не, отец, так не пойдет. Есть такое понятие – срок давности. Он, если хочешь знать, на самые страшные тайны государства распространяется. Допустим, там какие-то бумаги, касающиеся акавского движения в наших местах. Так их надо быстрее достать, передать полякам и нашим ученым, пусть исследуют и публикуют, пока эта тема хоть кому-то еще интересна. Умрут последние, кто помнил и видел ту войну, и она забудется, останется лишь в учебниках истории. Голыми датами, как сегодня Мамаево побоище или взятие Киева Пейсахом Великим…

– Пейсахом, шмейсахом! Ты давай не умничай, пришли уж.

За разговором, незаметно они миновали поле, прошли по косогору, спустились в ложбинку и по узкой тропинке подходили к небольшому болотцу, над которым нависали мрачные, почти целиком вросшие в землю доты Первой мировой войны. Слева от тропы, почти к самой цитадели, поднималась подпорная стенка, выложенная из серых, не всегда отесанных, больших, диких камней.

Отец приложил палец к губам, призывая к молчанию, прислушался. Казимир тоже напряг слух, но ничего постороннего, кроме живых звуков и шорохов, не услышал. Отец шагнул за небольшой куст ивняка, что-то негромко заскрипело.

– Ну, чего стоишь, лезь ужо за мной, – послышался шепот отца.

Заглянул за куст – там пусто, только на уровне пояса в каменных рядах зиял провал, куда спокойно мог пролезть взрослый человек.

Сразу за лазом, который с таким же надсадным скрипом затворился, ход расширялся, можно было выпрямиться во весь рост. Справа отец чиркал спичками. Казимир зажег необычайно яркий маленький фонарик.

– Давай сюды посвети, я фонарь затеплю. Вот зараза, этот керосин выдохся, видать, сколько уж здесь никто не был. Ну, ты давай, свети мне. У меня здесь бутылка с запасами. О то ж, стреляный воробей твой батька.

– Отец, на тебе второй фонарь, и пойдем.

Казимиру было слегка не по себе. Он впервые попал в подобное подземелье. Его напрягало отсутствие выхода. Спертый воздух, который легкие с опаской впускали в себя, был каким-то вязким и отдавал запахом падали. Он включил второй фонарик, пошарил лучом вокруг. Кладка сводчатого потолка поражала своей нездешностью, неширокий и невысокий тоннель уходил вправо от входа. У входного камня, в полу, зияли неширокие норы.

Отец наконец совладал с большим старым фонарем, который почему-то называли летучей мышью, оставил его на месте, взял протянутый ему маленький фонарик и, кряхтя, пригнув голову, пошел по проходу. Прошли они не больше пяти-шести метров и оказались в небольшом зале со стенами из такого же серого камня, каким все еще полны окрестные поля. На потолке торцы широкого и тонкого кирпича по прихоти неизвестного мастера то плавно изгибались, словно чешуя огромной рыбины, то собирались в бугристый хребет доисторического ящура и ажурными арками удерживали причудливые лепестки приплюснутого купола.

– Ну вот и наша схованка, – произнес старый Сопица с гордостью, будто самолично строил подземелье.

– Отец, а ящиков здесь намного больше, чем ты говорил, – почему-то шепотом заметил сын, освещая зал.

У стен, отбрасывая причудливые тени, стояли какие-то короба, явно военного образца ящики, сундуки с покатыми крышками. Посреди зала возвышался не то круглый стол, не то огромная, выточенная из светлого камня ваза для фруктов с большой керосиновой лампой в центре, а обычные деревенские табуретки выглядели здесь неестественно и сиротливо.

– Ты чего это шепчешь? Тут кричи не кричи – никто не учует. Ящиков, говоришь, многовато? Так и подвалом этим мы, знать, не один год владеем. Какая беда – так и тащили сюда все, что на тот момент казалось ценным. А потом забывали или лень было обратно переть. За три, а может, четыре века помалу и насбиралось. Но тут не только наше, тут и совсем старое, господское, вон там, где второй ход заваленный, там их панцежи лежать, пики и сабли. А польские ящики – они вот. – Отец пнул ногой три приплюснутые коробки у стола и принялся налаживать настольную лампу.

Казимир медленно пошел по кругу, осматривать невесть откуда свалившееся на него наследство. Чего здесь только не было!

– Бать, а оружия здесь откуда столько?

– Не дома ж его держать, а выкинуть рука не поднималась, хай ляжыть, мала ли што. Давай, выключай батарейку и иди сюды. Еще успеешь наглядеться на добро, его тут и за месяц не переберешь.

Лампа зачадила и на удивление неплохо осветила подземелье.

– Так, говоришь, срок давности. Ох, в соблазн ты меня, сынок, перед смертью вводишь. Я ведь тоже батьку, когда он мне схрон показал, убеждал открыть короба, но старый ни в какую, а я, видать, поддамся. Иди, подсоби поднять-то…

Ящик оказался явно немецким, из допотопной темнокоричневой пластмассы, с двумя металлическими ручками по бокам. Замка не было, зажимы из позеленевшего сплава, хоть и окислились, открылись сразу. Внутри, завернутые в прорезиненный тонкий брезент, лежали пожелтевшие бумаги и кожаный мешочек с двумя большими старинными ключами.

Во втором точно таком же ящике, немного больших размеров, тоже были бумаги: большие толстые тетради, похожие на амбарные книги, с расписками в получении денег. Шкатулка с польскими наградами и незаполненными к ним документами, печати и всякое штабное имущество.