Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 14)

Пока отец изучал содержимое второго ящика, Казимир развернул слежавшиеся бумаги первого. Они были очень старыми, хотя Сапица в этом мало что понимал. На отдельных листах были вычерчены планы каких-то сооружений, лестниц, переходов, чердаков и башен, на каждом листе в нижнем правом углу аккуратной готической вязью, видимо, давались пояснения к рисункам, украшенные гербом в виде одноглавого орла с тремя трубами на груди.

«Вот это я, пожалуй, заберу прямо сейчас. Сдается, где-то я недавно видел этих птушек», – подумал сын, покосившись на отца, будто тот мог услышать его мысли.

Глава 10

Сегодня уже почти не осталось тех, кто помнит Минск лета сорок четвертого года, Минск накануне освобождения. Война катилась в обратную сторону, в очередной раз перемалывая людей и их души, перепахивая землю окаянным металлом. Люди, особенно кто постарше, ждали прихода Советов и опасались его, потому что многие уже на своей шкуре испытали все прелести и ласки смены власти. Кажется, только с трудом отвыкли от обращения «товарищ» и с горем пополам приладились к забытому «господин», и на тебе, опять все возвращается. Снова все окружающие тебя товарищи, а за «господина» хорошо если по морде получишь, а то ведь и срок схлопотать можно.

По-разному дожидались возвращения советской власти бывшие советские граждане. Кто-то спешил подальше перепрятать неправедно нажитое добро, кто-то искал возможность выправить новые документы и забиться в соседнюю глухомань, затаиться там, отсидеться. Кто-то днями напролет шастал по городу, все примечая и запоминая, чтобы было чем порадовать родную власть: разоблачить гадов и прочий вражеский элемент. Кому-то надо было извернуться и скрыть тайное сотрудничество со вторым отделом СД, исполнявшим в Беларуси обязанности гестапо. Многие активно боролись с оккупантами, многие с ними сотрудничали и готовились воевать со скорыми освободителями. Кто-то просто жил, как и прежде, одним днем. Но очень многим было что скрывать и от немцев, и от Советов.

Не покладая рук трудился в эти дни «Абвернебенштелле-Минск». Его начальник, полковник Олер, моложавый и стройный, неторопливо вышагивал по просторному кабинету, расположенному в здании бывшей партшколы ВКП(б)Б на улице Карла Маркса. За длинным столом совещаний у него сидели всего три человека.

– Господа, я очень хочу, чтобы вы внимательно отнеслись к серьезности текущего момента. Созданная нами в Беларуси сеть является лишь частью большого плана под общим названием «Майн либе кэц». Наши «коты» должны наводнить временно оставляемые войсками вермахта территории и посеять в тылу врага ужас. В зоне подконтрольного нам органа с сегодняшнего дня начинает действовать операция «Черный кот», на Украине – «Степной кот», в Прибалтике – «Лесная кошка». С Богом, господа! Да, каков в итоге получился объем сформированной здесь сети, Отто?

– Одна тысяча двести резидентур, господин полковник, – заглянув в лежавшую перед ним тетрадь, доложил пожилой майор с уставшим, серым лицом.

– Большой получился котище, – остался доволен собой начальник, – пусть даже из них только пятьдесят процентов начнут работать: этого будет достаточно. Всем два часа поспать – и вновь на передний край борьбы. Кстати, передний край фронта реально почти в Минске, поэтому следует продолжить личный контроль за эвакуацией всего ценного. Ни одного клочка бумаги мы не должны здесь оставить. Отто, задержитесь на минутку, – окликнул полковник руководителя «Абвер-2» майора Краусерга, когда за остальными закрылась дверь, продолжил: – Вам надо бы переодеться и побывать сегодня в театре. Там с подачи нашего руководства белорусские националисты затеяли очередной конгресс. Гляньте, что да как, и подробный отчет – ко мне. Не возмущайтесь, старина, сам понимаю, что это чушь, но генерал Гелен из Берлина требует относиться ко всему серьезно. А с ним, как вы знаете, не поспоришь. Особого внимания постарайтесь к себе не привлекать. Но мне ли вас учить!

Город просыпался. Ночные патрули полевой жандармерии и вспомогательной полиции оставляли посты и отправлялись на отдых. Улицы были почти пусты, город с разрушенными домами напоминал каменные джунгли, заставляя сомневаться, не сбилась ли с дороги. Ларисе порой казалось, что она просто нарезает круги. Вдруг ее окликнули по-белорусски, так неожиданно, что она вздрогнула. Из развалин к ней вышел молоденький полицейский и вежливо попросил документы. С бумагами все было в порядке, и ей подтвердили, что улица, по которой она идет, упирается прямиком в театр. Однако, пока она до него дошла, еще раз десять проверили документы. Последнюю сотню метров она не прятала аусвайс в сумочку, а держала его в руке. В дверях театра ее встретил прилизанный и до приторности услужливый человек, провел в кабинет президента Белорусской Центральной рады.

Ларисе не хотелось продолжать прерванный накануне разговор с этим самовлюбленным человеком. При всем внешнем обаянии внутри него как будто сидел черт, и ей иной раз казалось, что она видит этого черта и даже говорит с ним, а не с носителем внешней, человеческой оболочки.

– Вот вы говорите: конгресс – высший орган нашей государственности, – слегка растягивая слова, отстраненно произнесла налитая жизненной силой женщина с волевым лицом аскетки. – Вы уж великодушно извините, я не вижу даже первичных признаков этого государства, а без его наличия и государственности быть не может, или я не права?

– Ну зачем вы так? По больному месту, да еще от своих получать, знаете ли, весьма неприятно. Мы ведь почти тридцать лет ждали этого момента и дождались! Вот он, всебелорусский форум, шумит своими жаркими спорами о будущем Родины. Не видеть и не признавать это может только слепой! Вы, верно, со своими поэтическими, так сказать, творческими кониками все норовите нас, сивопятых, пнуть. Куда нам до Европы! Испортила вас, Лариса, пражская жизнь, испортила…

– В огороде бузина, а в Слуцке дядька. Как связаны мое житье в Праге и сбор в Минске перед приходом большевиков? А главное, где государство, которое вы собираетесь строить? Или мы опять будем ждать сорок и больше лет, пока немцы в очередной раз не придут на наши несчастные земли? Так они, в отличие от первого раза, здесь распоряжались почти три года, и все эти три года вы рядом с ними вертелись, но, насколько я знаю, никакого национального самоуправления создать вам никто не разрешил.

– Ну знаете, любезная Лариса Богдановна, – почему-то понизив голос и с опаской покосившись на входную дверь, продолжил мужчина лет пятидесяти, одетый в классическую тройку, в очках с поблескивавшей металлом оправой. – Вы уж давайте без этих ваших выпадов. Я, знаете ли, про них давно наслышан. Да, наслышан. Вы и сами, между прочим, почетный гость конгресса, хоть и опоздавший, вот и давайте без этих провокационных вопросцев. Перед судом истории мы с вами равны и отвечать будем одинаково. Мы, еще раз подчеркиваю, сделаем то, что должны были сделать давно. От имени всего народа Беларуси мы заявим о нашей независимости и от России, и от Польши. Всему миру, заметьте, заявим. Как бы ни закончилась эта война, мир-то останется. Да, может, с опозданием, но в том, поверьте, нашей, а уж тем более моей вины не было и нет. Независимость, госпожа Гайнюш, историческая категория, и ее обретение не всегда зависит от наших с вами желаний. Кстати, одной из составляющих независимости является ее констатация. Вот мы сегодня и запускаем этот исторический процесс. И, будьте уверены, за его запуск единогласно проголосуют все тысяча тридцать девять делегатов.

– Во-первых, Радомысл Ипполитович, я не ваша и вашей никогда не была. Позвали – приехала. Соскучилась, дура, по родным углам, хотя изначально чуяла: ничего хорошего из этой поездки не будет. На чужбине тяжко, а дома оказалось еще поганей. Трудновато мне понимать ваши замысловатые слова, а уж дела – так и вовсе бедная голова отказывается воспринимать. Ну да что там, пойдемте в зал, без вас не начнут. Что касается архива БНР, это не предмет пятиминутного разговора. Время покажет, когда и кому его передавать. Да и не уполномочена я решать такие вопросы.

Большие дела начинаются, как правило, утром. Минский драматический театр гудел, как улей, с половины седьмого. Перед входом развивались бело-красно-белые полотнища. На белой холстине вздувалось на утреннем ветерке приветствие делегатам Второго Всебелорусского конгресса, аккуратно выведенное темно-красной краской. Полицейские, бойцы краевой самообороны, солдаты недавно созданного белорусского батальона СД и еще какие-то почти дети с винтовками, одетые в странную серую форму, охраняли высокий съезд от народа, волю которого собрались сегодня решать.

Небольшой овальный зал с непривычно зияющей сценой постепенно заполнялся весьма разномастной публикой. Мешанина военных, полувоенных и гражданских костюмов мужчин только подчеркивала пусть и неброские женские наряды. Отдельной группкой сидели примолкшие и уставшие от муштры ребята и девчата из Белорусского союза молодежи в одинаковой, подаренной гитлерюгендом униформе. Стальмах что-то негромко объяснял четырем «союзовцам», которым выпала большая честь вместе с руководством приветствовать историческое собрание. В это время с их стороны в партер по ступенькам спустились фюрер белорусской молодежи Михаил Гранько и его заместитель Надежда Абримова. По команде Дмитрия ребята вскочили со своих мест, вытянули вперед правую руку и в одну глотку рявкнули: «Жыве Баларусь!» – «Жыве!» – так же серьезно ответили руководители. Эта рядовая сцена приветствия вызвала в зале бурные аплодисменты и одобрительные возгласы собравшихся. Чувствовалось, что большинству делегатов искренне хотелось верить в осуществление своих национальных мечтаний.