Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 7)

Борьба с врагами народа, всякими националистами и космополитами в то не такое уж далекое от нас время являлась, как сегодня бы сказали, приоритетным проектом. А передовиков и застрельщиков подобных проектов ценили во все времена. Перед началом войны, летом сорок первого, помер от цирроза страдавший тяжкими запоями легендарный чекист Петр Магго. Легендарность энкавэдэшного стахановца незыблемо стояла на личном рекорде: Петро собственноручно расстрелял с тысяча девятьсот двадцать седьмого по сороковой год ровно десять тысяч человек. Рекорд, что называется, зафиксирован руководством и высоко оценен. Ордена Ленина, Боевого Красного Знамени, Красной Звезды и многочисленные медали украшали грудь палача. Как и полагается выдающейся личности, похоронили заплечных дел мастера на самом престижном кладбище Москвы. Будете на Новодевичьем, поспрашивайте могилку, она, говорят, хорошо сохранилась.

– Эх, Лаврентий, – прервал затянувшееся жевание Пономаренко, – может, и прав был в сорок пятом твой земляк и тезка, надо было не останавливаться нам в Берлине, а переть дальше. Жуков с Коневым в своем дурацком соревновании за взятие столицы рейха и людей положили почем зря, и Западную Германию с Францией профукали. А возьми их мы, насколько бы сегодня спокойней было!

– Да не говори! И спокойней, понимаешь ли, жилось бы, и вождь был бы один на всю Европу с Азией в придачу. И мы с тобой, Пантелеймон, командировку в ЦК выписали бы – и в Париж! Ох и девки там! Говорят, не чета нашим и даже немкам. Такое с мужиками вытворяют!

– Ну ты и хватил! – уже добродушно продолжил главный коммунист республики. – Вам, генералам, только шашкой махать, что своей, что казенной! Ежели бы Франция стала социалистической, – ему эта тема явно пришлась по душе, – французский пролетариат прихлопнул бы эти гадюшники разврата. А вот с другими проститутками, холуями фашистскими, которых сегодня пригрели у себя на груди бывшие сраные союзнички, было бы намного проще. Хлопцам твоим не пришлось бы по лесам лазить, недобитков из их вонючих нор выкуривать. Ты только на минуту прикинь, козлы, посылающие сюда весь этот сброд, тоже мнят себя вождями! В своих поганых листках так и пишут: вождь белорусского народа, президент БНР… Какой вождь, какая народная республика? Только одного бесноватого вождя придушили – эти как клопы из щелей повылезали! Гитлер им не помог, теперь, видишь ли, вся надежда на американцев с англичанами.

– Дай время, Пантелеймон Кондратьевич, вычистим Беларусь и от этой грязи. А чего ты хотел, после каждой большой бури разного мусора и говна много остается. Вот мы с тобой и чистим!

– Чистить-то чистим, а ведь обидно! Партизанская республика, народ восстал против фашистов…

– Была бы она партизанской, держи карман шире! НКВД железной рукой и каленым железом создало это народное движение! Но я с тобой стопроцентно согласен – обидно! Мне вон докладывают, что и бывшие партизаны с обрезами по лесам шляются, активистов стреляют. Не всем, видать, на пользу пошла твоя и моя наука. Я приказал таких брать только живыми. Слово коммуниста, я их приволоку в твой кабинет, и пусть боевые товарищи судят этих выродков! Колхозы им не нравятся, хутора им милее.

– Это ты правильно решил, Лаврентий Фомич! Мы весь Минск, да что Минск – всю республику партизанскую поднимем и люто, всенародно казним! Предателям туда и дорога, но вот другое меня беспокоит: я тут списки осужденных и ликвидированных просматривал, послушай, откуда столько молодежи? Дети совсем!

– Э, бэл! Это ж выкормыши Кубе, им организованного сраного Союза белорусской молодежи. Видишь, еще и пяти лет не прошло, как республику освободили, а гаденыши подросли и головы на своих болотах поднимать стали.

– Вот только этого не хватало! Эту заразу! Эту мерзость, ее всю под нож! Кубе! А что Кубе? Он свое давно получил. У нас тут, в Минске, и при Кубе, и до него, и после своих доморощенных национал-наставников хватало и хватает! Эти пострашнее лесовиков, сволоты недобитой. Они вон в пальто и шляпах по столице разгуливают, вместе с нами на партконференции ходят, кафедры и редакции возглавляют, книжечки пописывают и ждут, ждут любого нашего промаха. Только вот им. – И главный коммунист закрутил смачную фигу. – Давай-ка мы этому молодежному вопросу пленум ЦК посвятим, с твоим заглавным докладом. А тему молодежного национализма особенно подсветим и меры, конкретные меры по конкретным личностям, прямо в зале примем! А? Чтобы от этих не добитых нами в свое время купало-колоссовских последователей и подпевал только мякина полетела.

– Согласен, биджо! Фактуру подберу, фактов красивых сделаю. За доклад, за доверие спасибо. Прямо сегодня позвоню Лаврентию Павловичу, доложу о твоей инициативе. Думаю, ему понравится, а если понравится ему, он обязательно самому хозяину скажет.

– А не поздно, уже ж одиннадцатый час?

– Самый раз. У тебя тут вертушка работает?

– Телефон работает, но, знаешь, Лаврентий Фомич, – сбавив напор и партийный запал, пошел на попятную Пономаренко. Его всегда жесткое лицо с большим носом и выдающимся вперед подбородком приобрело вкрадчивое выражение человека, почуявшего неладное, отчего он стал походить на принюхивавшуюся толстомордую лису. – Давай мы, брат, переночуем с этой идеей, а завтра к обеду встретимся, все обсудим и примем окончательное решение. Мы же с тобой не желторотые комсомолята, обуреваемые эпохальным зудом. Дело серьезное, не дело даже, а тема… Тема уж больно скользкая. Национализм, Лаврентий, зараза инфекционная, мы ее в этом убогом крае вытравим, выжжем каленым железом. Тут иных мнений быть не может. Вопрос в другом: надо ли при этом шум большой поднимать?

Кондрат Пантелеймонович встал, заложил руки за спину и неспешно зашагал вокруг стола.

– А то у нас несостыковочка явная выходит: организованного националистического сопротивления в республике нет, а молодежный национализм и молодежное подполье плодятся как грибы, с чего бы это? Такое на одного Кубе не спишешь, как-никак сорок седьмой год на дворе. Тут партия и руководство не только могут, но и обязаны спросить: «А почему это у вас, товарищи, в республике такое творится? Где вы сами до вашего пленума были, почему порядок не навели? Сил у самих не хватило, так почему помощи и содействия у политбюро не попросили?» И спросят они в первую очередь с меня и тебя! Выше нас в республике нет. Поэтому, дорогой мой товарищ, давай-ка повременим пока со звонками в столицу. Надо бы сначала вычислить виновных в этих промахах в низах, базу подвести из местной интеллигенции, полдесятка писателишек паршивых подобрать, а может, и партийцев несознательных республиканского уровня двух-трех подыскать. И главное – не самим это начинать сверху, а вовремя подхватить возмущение снизу, народное возмущение. Вот тогда и почин, можно сказать, у нас с тобой получится всесоюзный! Ну как тебе? Согласен? Понимаешь, к чему я клоню?

– Ну, ты, биджо, молодец! Ай, молодец! Не зря тебя хозяин ценит. Согласен, давай с этой идеей, как со строптивой девкой, переспим, а утром поговорим, да и полную картину по нашему вопросу сам я тщательным образом уясню, так что разговор наш будет предметным. С фамилиями, делами и действиями! Ай молодца ты, Пантелеймон! Наливай-ка по полной, ночь только начинается…

Глава 6

– Если уж говорить, то говорить следует правду. А мне не только воспитание и высокий чин преподавателя, но уже и сам возраст брехать не дозволяет. Да и что от той моей правды в вашей нынешней жизни изменится? А ровным счетом ничего. Как жительствовал люд во лжи, так там и предпочтет остаться. Так что, любезный мой племянник Вячеслав, Минск наш бомбили часто. В начале войны – немного немцы, а с начала сорок второго – свои, советские. Хотя и не всем они тогда были, да и сегодня доводятся своими. Я, как и ты, коренной минчанин в семи, а то и в десяти поколениях. Предки наши первый дом, по преданиям, построили еще в старом городе, за стенами и валом. Там они в лихие годины отсиживались, а так в основном зимовали, ежели в столицы не выезжали. Благо столиц для белорусского шляхтича в те времена было аж четыре – Варшава, Вильно, Москва и Санкт-Петербург. Да, в Вильне, Варшаве и Питере отцы наши имели какие-никакие домишки. По зиме же семейство, как правило, проживало в большом имении, недалеко от Заславля. Да и сами мы родней заславским князьям доводились. Вот такие, брате, гарбузы. А что это вас, любезный родственничек, на исторические экскурсы потянуло? Вы уже вроде и при погонах, и при далеко не простом ведомстве. Метко, ой, метко вас люд наш окрестил – «пильные вочки»! Точней не скажешь. Все, все! – увидев вскочившего с кулаками племянника, капитулировал дядюшка-профессор. – Больше никаких отклонений от темы: Вторая мировая, ее начальный, так сказать, и завершающий этапы на наших белорусских землях. Так?

Чудно. Начну с того, что больших и упорных боев на наших территориях, можно сказать, и не было. Менее чем за месяц ее немец без особого труда оккупировал и приблизительно за месяц с небольшим, ни за что не цепляясь, организованно оставил. Каких-то знаменитых битв под стать Сталинградской или Курской у нас тоже не наблюдалось. Однако следует отметить, на востоке республики, на рубеже реки Прони, фронт довольно долго стоял. Так что больших, тотальных разрушений, казалось бы, и не должно было быть. Вон как я «забыкал». Смешно, надо запомнить.