Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 4)

– Знаете, я же из восточных районов, из-под Витебска, – смущенно принимая маленькую чашечку из тонюсенького, как яичная скорлупа, фарфора, честно признался Дмитрий. – Я особенно в таких напитках не разбираюсь. Если честно, я вообще кофе первый раз в жизни пью. Чай там, компоты, кисели, какао – все это пил, а настоящий кофе не доводилось. Спасибо.

– Тогда с почином вас, и, знаете, давайте не будем тянуть, как у вас говорят, кота за хвост. Мы предлагаем вам сотрудничество и покровительство. Не спешите возражать, – видя, как напрягся собеседник, сделал предупреждающий жест капитан. – Мы не просто к вам присматривались и оценивали, вас нам рекомендовали весьма достойные и уважаемые люди. Хотите, я их назову?..

Глава 3

«Госслужащий любого достатка, от мельчайшего клерка до самого верха страны, хотя бы раз в квартал не ездящий в метро или на ином общественном транспорте, опасен для общества и должен быть немедленно изъят из служащей народу корпорации». Это пока неизвестное широкой публике правило, распространяющееся на всех, включая богатеев мира сего, было выведено Вячеславом Стаховичем Скаргой, новоиспеченным оперуполномоченным одного из отделов управления госбезопасности столичной области. Руководствуясь своим заветом, Скарга при наличии собственного автотранспорта ездил на службу и со службы исключительно в столичном метро, как и все нормальные граждане небогатой и не избалованной особой роскошью республики.

Метрополитен, как и подобает подземелью, всегда жил и живет своей суетливой и неожиданной жизнью. Москва в 1930-е годы, вырыв вслед за Западом для своих граждан норы передвижения, принялась распространять эту моду на столицы союзных республик и редкие города-миллионники. Не минула сия приблуда и Минска. Столичный метрополитен достался суверенной Беларуси, равно как и прочие чудеса имперского величия, от советской и вдрызг социалистической БССР – неотъемлемой части убитого ельцинскими амбициями Советского Союза.

Город с метро – это уже настоящий город, не чета областным провинциям и выедающим легкие поселениям гигантов химии или металлургии. Метро даже на постсоветской убогости и доныне считается не только средством передвижения, но и символом статусности, позволяющим жителям лелеять в себе особую местечковую гордость. Человека страны Советов всегда заставляли чем-нибудь гордиться: то полетом собачки в космос, то рекордным надоем молока, то таким ударным выполнением дневного плана, что твоя повседневная норма начинала казаться низом трудового рвения. То победой спортсмена, не только давно уже не живущего в твоем городе, но и редко бывающего на Родине. Если же на данный момент гордиться было нечем, предписывалось гордиться и восхвалять окрестные красоты. Если кто из приезжих заводил глупую песню о наших никудышных товарах, про колбаску с пониженным содержанием мяса или еще про что подобное, ему принимались рассказывать о местных лесах, озерах, весях. Могли и на развалины замков отвезти. Гордость наравне с патриотизмом была в наших краях делом обязательным и не требующим сомнений. Какой же без гордости народ, страна какая? Нельзя без этого чувства быть. Как-то неприметно сгинула гордость советского человека, без страданий, потрясений, без партизанских отрядов, без баррикад, в одночасье, как ее и не было вовсе. Но ей на смену тут же явилась национальная гордость, гордость независимости.

Гордился своим городом, его метро и молодой чекист. Вячеслав редко ездил на службу в обязательном костюме при галстуке, в эту казенную броню он облачался уже в кабинете, а так – кроссовки, джинсы, неброская куртка, модная нынче сумка под планшет и вязаная шапочка составляли его дорожный гардероб. Старшие товарищи по отделу подшучивали над причудами молодого лейтенанта и сразу же наградили его прозвищем Конспиратор, которое Скарге нравилось.

Впечатления от услышанного и подсмотренного в подземке и троллейбусе – а ездить ему приходилось аж в Малиновку – Вячеслав почти каждый вечер анализировал и записывал в дневник.

«Дневник для чекиста – последнее дело, – не уставал повторять один из преподавателей в академии, – личные переживания и мысли, доверенные бумаге в юности, могут навредить спокойной и сытой зрелости и тем более старости. Так что специализируйтесь на прочтении чужих откровений и никогда не пишите своих». Вячеслав принял этот совет к сведению, но поступил по-своему.

Дневники он писал давно, с восьмого класса, и надежно прятал в еще прапрапрадедовом тайнике, искусно оборудованном в их старом доме в Несвиже. Дому этому, если верить покойнику-деду, было лет четыреста с гаком, про размер гака дед ничего не говорил, а вот тайник перед самой смертью открыл и взял с него слово чести, что Вячеслав откроет эту тайну только своему внуку, когда тому исполнится семнадцать лет.

– Дед, а если внука не будет?

– Как это не будет? – наморщив седые брови, строго спросил тот.

– Если будут только внучки?

– Тогда живи, дожидайся правнуков, но свиристелкам и чужакам нашу тайну не выдавай. – Подумав, дед продолжил: – Сыну не вздумай говорить, сын отцу – не друг, он больше соперник. Это пока тебе понять трудно, позже, позже сообразишь. В самом крайнем случае среднему внуку своего брата покажешь, какой тебе будет роднее и ближе. Больше всего доверяй своим чувствам и интуиции, не перечь им и не сопротивляйся.

Тайник этот, по словам деда Бронислава, никто из чужаков не находил, хотя дом переворачивали вверх дном и шведы, и французы, и русские, и польская «двуйка», и немецкая СД, и раз шесть родные советские органы.

Кроме заветных тетрадей, в просторной каменной нише хранились бумаги рода, полный родовод, жалованные грамоты великих князей и королей. Три старинных перстня, какие-то женские украшения, историю которых даже дед уже не знал, два старинных кинжала и пистолеты, один допотопный, инкрустированный золотом и перламутром, второй – немецкий армейский вальтер с двумя запасными обоймами. Были еще и золотые часы, подаренные одному из их родственников Тадеушем Костюшко. Особую гордость в этом кладе являли собой пять толстенных, переплетенных в кожу тетрадей дневниковых записей его предков. Записи велись, насколько он мог разобрать, по-латыни, по-польски, по-французски, по-немецки и, кажется, по-итальянски. Дмитрий помнил, как пытался с наскока, обложившись словарями, постичь смысл непонятных слов, где почти каждая буквица была украшена замысловатыми завитками. Где тут буква, а где ее украшения – поди разбери! Кавалерийской атаки не получилось. Засел за языки. Но и относительное знание языков, того же немецкого или польского, в постижении смысла написанного мало что давало. За века многое изменилось не только в материальном мире, но и в его словесной оболочке, так что экскурсию в дебри своего древнего рода пришлось отложить, да и служба отнимала почти все время.

В несвижском доме жила бабушка со своей младшей дочкой и ее семейством. Славе по старой традиции принадлежала дедова комната, небольшая и по сравнению с остальным домом подслеповатая, зато зимой самая теплая и уютная. В ней, за широким старинным столом, который, даже разобрав, невозможно было вынести вон, делали уроки и играли Вячеславовы двоюродные братья и сестра. Ночевать и постоянно жить в комнате мог только тот внук, которого назвал в своей духовной дед. Даже отважная бабушка, повидавшая на своем веку многое, чуть начинало смеркаться, спешила из дедова кабинета, а уж ночью туда зайти ее нельзя было заставить никакими просьбами или угрозами.

Во время войны в этой комнате разместился на постой немецкий офицер. Сам ее выбрал, долго хвалил стол, восхищался спокойствием и красивым видом из окна, выходившего на озеро и Радзивиловский замок, в котором тогда размещался дом отдыха и госпиталь летчиков люфтваффе. Недельки через две постоя пошел себе вежливый Отто на службу и повесился в своем кабинете, оставив предсмертную записку: «Прости меня, Эльза, я ухожу к Барбаре!» Эльзой звали его жену, а кто такая Барбара, никто не знал и не понимал, почему к ней надо было уйти таким странным способом. Эти подробности рассказал денщик, забирая хозяйские вещи.

Новый постоялец, эсэсовский лейтенант, тоже долго не пожил, насмерть разбился на мотоцикле. Записки он не оставил, но, как трепали досужие языки, в госпитале, отходя на тот свет, тоже звал какую-то Барбару.

Вячеславу в дедовой комнате спалось спокойно и легко, он даже снов там толком не видел. Тайной рода он дорожил и по пустякам в тайник не лазил. Самой собой получилось, что тайну подземелья он узнал раньше, чем принял решение поступать в высшую школу КГБ, а дед, будь он жив к тому времени, вряд ли бы одобрил выбор внука, хотя его сын, то есть отец Вячеслава, служил когда-то в некоем странном военном ведомстве. С отцом было связано много тайн. То он был журналистом-международником, то дипломатом, то как узкий специалист по сельскохозяйственной технике, вызубрив на скорую руку фарси, уехал в Афганистан. Там, в глухой провинции, на границе с Пакистаном, года за полтора до ввода советских войск он и погиб: несчастный случай – так было сказано в официальном уведомлении. Хоронили отца в запаянном цинковом гробу. На похоронах было несколько незнакомых семье людей, держались они в стороне, после кладбища, пошептавшись с мамой, молча разошлись. Остался только один, который когда-то учился с отцом в одном военном училище. После поминок он о чем-то долго разговаривал с дедом и мамой. Владислав это хорошо уже помнил. Дед все обещал что-то рассказать про отца, да не успел, умер неожиданно, как-то утром, прямо на кухне, за столом.