Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 2)
– Решение ЦК Белкомпартии о полном отсутствии в республике организованного сопротивления советской власти в связи с мудрым курсом КПСС.
– Вот так, Слава, а ты говоришь, библиотеки. В библиотеках у нас в стране хранили только то, что было разрешено, а остальное или жгли, или в спецхран.
– Но время-то какое сейчас, какие запреты? Все, что было в спецхранах, сегодня в книжных магазинах и в Сети.
– Время-то оно, Слава, конечно, другое, но порядки остались те же, особенно касательно подобных вопросов. Ты это на будущее примечай. Была, да и есть, старая чекистская мудрость: чем меньше народ знает, тем крепче начальство спит. Давай листай дальше.
– Не, тут что-то карандашиком написано, сейчас прочитаю. – Парень пододвинул листок ближе к лампе, поднес лупу. – Какие-то сокращения и цифры. Три столбца. Первый – А. и С.Р; второй – Н.Я. и В; третий – Вр. Об. Вот еще над ними: 44–45. Ничего не понятно. Слева от первого столбца вниз идут буквы: У., А. и В.П., Р, еще какие-то две или три, полностью стертые…
– Старая это бухгалтерия. Первый столбец – активисты и совработники, второй – наши, ястребки и вояки, третий – общее количество врагов. Буквы вниз: убитые, арестованные и взятые в плен, раненые, а дальше там только про врагов – уничтожено бандформирований, разгромлено баз, схронов, лагерей. Ну, если цифры читаются, считай, а я пока свой чаек принесу.
Вячеслав достал из кармана блокнот, ручку и было принялся за нехитрую арифметику, но, услышав звяканье посуды на кухне, весь обратился в слух, делая торопливые пометки.
– И какие здесь у нас успехи?
– Так, – поворачиваясь к старому чекисту, не без гордости произнес юноша. – Вы на кухне закрыли банку с чаем и, скорее всего, поставили ее на место, из сахарницы насыпали ложкой сахар, размешали. Потом… – заглянул он в конспект, – оторвали какую-то бумагу и пошли сюда. Пока шли, ложка звякнула, если не ошибаюсь, пять раз. Всё! – гордый собой, отрапортовал он.
– Молодец! Неплохо, весьма неплохо! Как там с подсчетами?
– Вот с этим туговато. Считать и слушать активно не получается. Но я же белорус, я упертый, я сдюжу, затренируюсь. А посчитать – я сейчас, мигом…
– Давай считай, а заодно и старческую память проверим. – Прикрыв глаза, Егор Кузьмич начал негромко называть цифры: – Арестовано врагов – семнадцать тысяч восемьсот семьдесят, убито – три тысячи тридцать пять, ранено – пять тысяч триста два, разгромлено банд – девятьсот четырнадцать. Убито с нашей стороны из всех категорий – пятьсот двадцать один, ранено – тысяча девятьсот одиннадцать, пропало без вести – сорок семь. Так, кажется?
– Вот это вы даете, Егор Кузьмич! Как это все можно помнить столько лет! Все, считаю! Итого получилось пострадавших, – парень на мгновение запнулся и с изумлением подвел итог, – почти двадцать семь тысяч триста, без четырех человек! И это только, как я понял, за один неполный год! Ничегошеньки!
– Да, грустно. И учти: это только, как сейчас говорят, прямые потери, а сколько расстреляли по приговорам трибуналов и судов как националистов и пособников, сколько приговоренных к «сталинской двадцатке» из лагерей и не вернулись. А сколько еще мирного населения погибло, обычных сельских жителей, не партийных, активистов, просто хлеборобов – их вообще никто не считал. Думаю, за первую послевоенную пятилетку тысяч под сто с гаком будет. – Старик замолчал и потяжелевшей походкой зашаркал к своему креслу.
Глава 2
В казарме, хоть и при открытых настежь окнах, было душно, пахло сапожной смазкой и человеком. За окном неспешно вставало августовское солнце. В старых высоких каштанах, липах и елях, растущих по всему периметру военного городка, у учебных корпусов, у штаба, у парка с автомобильной техникой, беззаботно, о чем-то своем ворковали горлицы. Легкий туман отпрянул с пустого пока плаца за казарму, к стадиону, к полосе препятствий, спортивному городку, за которыми искрилась росой пойменная луговина, упирающаяся в развесистые ивы, росшие на берегу длинного и глубокого озера Руппинер-Зе. До подъема еще почти час.
Дмитрий, которому достались самые противные часы дежурства, отложил в сторону белорусско-немецкий разговорник, встал из-за маленького столика, отвел руки за спину и потянулся. Несколько раз присел, подошел к окну. Ему в этом тихом, вылизанном немецком городке все не нравилось. Да не только городок, сами немцы, сама Германия не вызывали в нем особого восторга. Конечно, нацисты лучше советов, изверги и те и те, но немцы хоть своих как собак не уничтожают. Конечно, не здорово держать такие мысли в голове и не дай боже кто-то посторонний догадается или подслушает их – тогда труба! А он уже был в этой трубе.
Война для лейтенанта Красной армии Дмитрия Ивановича Стальмаха закончилась на второй день после ее начала. В плен он сам не сдавался, но и обороняться до предпоследнего патрона, чтобы последний оставить для себя, как того требовали политработники, не стал. Все сдались, и он со всеми. Там и воевать-то особо некогда было. Ночью разбомбили лагерь – ни полка, ни штаба. Все бегут, все орут, а немцы уже кругом, так что ни разу и не выстрелил. Правда, петлицы с кубарями не срывал, а вот комиссаренок их батальонный шеврон свой партийный спорол, а потом и вовсе солдатскую гимнастерку натянул. Все равно не помогло. Всем же глаза не выколешь и язык не отрежешь. Это только с виду армия едина и могуча, а как врозь – чуть ремень распустил, так все и поползло-полезло. Каким бы ты партийным ни был, а в одиночных окопах, когда на тебя танки прут, атеистов не бывает.
Потом был лагерь. Да не лагерь, а так, загородка для двуногого скота, даже не для скота, скот, тот кормят и пользу какую-то от него имеют. А тут согнали, проволокой кое-как обмотали периметр и забыли. Сколько народу от ран, болезней и голодухи передохло, ни Сталин, ни Гитлер не считали. А посчитал бы Гитлер, накормил, слово хорошее сказал да на фронт отправил, уже, глядишь, и к Уралу бы подходил.
«Что же это, Дима, как дежурство, так тебя на воспоминания тянет, – со вздохом прервал он свои раздумья. – Вон лучше дойч учи. Больше рвения по службе, курсант Стальмах, и новое начальство тебя заметит».
– Эй, дежурный, ты что это утренними красотами Вустрау любуешься, не пора кукарекать? – Негромкий голос Гинько вернул его в реальность. – О, ты только глянь на него, – увидев разговорник, добавил Михаил, – имперский язык зубришь, молодец!
Невысокий, крепко сбитый молодой человек со стриженной, как у всех здешних обитателей, головой был не просто земляком и другом, он был благодетелем и спасителем. Именно Михаил через вождя белорусских нацистов Акунчица вытащил Дмитрия из лагеря военнопленных. Поручился за него и пристроил сюда, в учебный лагерь Министерства Восточных территорий Розенберга. Тогда, полгода назад, доходяга-лейтенант, впервые за долгие месяцы по-настоящему вымывшись в бане, надев новое белье и непривычную форму, шагая в столовую, дал себе слово, что всегда, чтобы ни случилось, будет рядом с этим волевым и фанатичным в своих убеждениях человеком.
– Да нет, командир, рановато еще, пусть народ малость покемарит, – глянув на старенькие дежурные часы, ответил Дмитрий. – А здесь действительно красиво, наши Браславские озера напоминает, только как-то пусто…
– Не пусто, а ухоженно все, доглежено. Это тебе не Витебские буреломы, – зевая, ответил друг. – Ну что, завтра последний день зубриловки, и все – фрайлагерь. Фрай, братка, – это свобода, это цивильный костюм, полная солдатская пайка и вольный выход за территорию. Ты хоть представляешь, что там, за забором? Там, Дима, Берлин – столица Тысячелетнего рейха, там наше с тобой будущее и девчонки…
– Ага, за сожительство с…
– Спокойно, спадар Димитер, мы тут и белорусочек знойдзем. И давай, это, выкидывай уже из своей макатырки лагерные мысли о нашей расовой неполноценности. Белорус тоже ариец, младший брат германца, и, попомнишь меня, скоро нашим парням разрешат служить даже в войсках СС. Шеф шепнул, что бумаги по этому вопросу уже ходят по высоким кабинетам. Ладно, смотри подъем не прозевай, я в сортир, пока там джигиты все не пообосцали.
Их спецлагерь, как и все, связанное с восточными территориями рейха, был интернациональным. Азы администрирования и пропаганды здесь зубрили не только белорусы, украинцы, русские, но и грузины, армяне, калмыки, горцы, татары, которые особенно гордились своим народным поэтом Мусой Джалилем, который не то угодил в плен, не то сам перешел на сторону немцев по идейным соображениям. Потом, правда, его вернули в Моабит, где и казнили. Одно время в общелагерной газете публиковались его стихи на татарском и в переводах на русский. Еще была в большом почете художественная самодеятельность. Тут целые баталии разворачивались, но обскакать грузин никто так и не смог, тех даже в Берлин возили, перед руководством рейха петь. Мужики потом хвастались, что сам Гитлер их похвалил. Брехали, конечно! Где пленные грузины – и где Гитлер.
Утро – оно и есть утро, шумное, суетливое, спешащее. Отзвякал посудой завтрак. Занятия шли вяло. Группа и преподаватели, зная о скором расставании, больше говорили о будущей работе, чем «О критике советской государственной системы», как того требовала учебная программа.