Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 18)

Летом сорок третьего отец познакомил ее со Стальмахом и началась новая, полная тайн и конспирации жизнь, вернее, не жизнь, а подготовка к работе в подполье. Занимались с ней почти всегда индивидуально. Учили правильно ходить по улицам, чтобы все видеть и запоминать, незаметно уходить от слежки, оборудовать тайники и делать закладки, работать с рацией. Были занятия по минновзрывному делу, маскировке, ориентированию на местности, тайнописи, шифровке и оперативной фотосъемке. Все это делалось во имя будущей независимости родной Беларуси, но учителями у нее почти всегда были немцы.

– Стоять! – негромкий, но настойчивый голос вернул ее к действительности.

Алена затормозила, слезла с велосипеда, замотала головой по сторонам. В голове заскакали вразнобой самые невероятные мысли и предположения. Кто это мог быть? Лесовики? Ястребки? Какой-нибудь сброд из бывших полицаев? Аковцы? Ответ на этот, казалось бы, сложный вопрос мог быть только один: кто угодно мог сегодня прятаться в этом глухом лесу.

Потоптавшись минут пять на месте, не заметив никакого шевеления в молодом ельнике, Алена уже решила ехать дальше, как из-за могучей сосны шагнул человек в советской военной форме.

– Стоять, гражданочка. Кто вы и какого черта делаете в этом лесу?

– Ой, дядечка, а вы сами-то кто? Напугали меня до смерти. – А в голове как в порожнее ведро стучали безответные вопросы: «Кто он такой, советский или переодетый, на “вы” обратился, скорее всего роденец, но что его загнало сюда? Может, они меня от хутора ведут? Нет, не может быть, я бы заметила. Так, если советский, то должен быть не один. Шарь, шарь незаметно глазами вокруг. Чекисты поодиночке не ходят. Видишь, елки шевельнулись. Вон из-за сосны сапог и чья-то коленка в галифе высунулись».

– Гляди, какая говорливая! Ты еще у меня документы попроси предъявить, пигалица. Что делаешь в лесу? Отвечай на вопрос. – Красивый, молодой военный не спеша направлялся к ней.

– Так я это, на разъезд еду, к пригородному, мне надо до Барановичей, а там ночным в Минск, домой.

– А здесь что делала? – Темно-синие глаза внимательно и недоверчиво смотрели на девушку.

– Так я от родственницы дальней еду, вот, за продуктами мамка посылала, голодновато в городе. – Алена указала на плетеную кошелку, привязанную к багажнику.

– А документы у тебя есть, снабженец? – уже более миролюбиво, спросил военный.

– Есть и документы, и билет обратный, я его вчера вечером купила. Сколько там времени ужо? А то и опоздать могу.

– Успеешь к поезду, успеешь. Откуда, говоришь, едешь?

– Я ничего вам такого не говорила, а еду я с Завожанья. Там у старого кладбища тетка Текля живет с дядькой Константином, от них и еду. А документы – вот они. – Девушка немного отвернулась от офицера, расстегнула пару пуговиц и достала из-за пазухи завернутые в чистый носовой платок бумаги. Большие упругие груди попытались вырваться на свободу. Смущаясь, придерживая велосипед коленкой, девушка прикрыла свое богатство, застегнулась и отдала сверток.

Бумаги были настоящими, да еще и со спецотметками НКВД, удостоверяющими их подлинность.

После войны Евгения Леонидовича опять арестовали, но скоро освободили, восстановили в партии, зачли в партстаж пребывание в КП(б)ЗБ, наградили орденом Красной Звезды и назначили на высокую должность в Совет Министров республики.

За документы Алена не боялась, полдеревни видела, как она меняла нитки и иголки на сало, сыр и яйца. Никаких посланий при ней не было. Офицер с ее документами ушел за ельник и вскорости вернулся.

– Все в порядке. А Марнейко из Совмина вам кем приходится?

– Отцом.

– Так, понятно-понятно. Не страшно одной в лесу?

– А чего бояться, мир же. Я по чащобам не лажу. Да и тетка говорила, что спокойно в округе. Ну что, мне можно ехать?

– Можете, вот ваши бумаги. Только мое руководство приняло решение отправить меня с вами в качестве сопровождающего. Не так спокойно в этих лесах, как кажется. Меня зовут Егор, – берясь за руль велосипеда, представился мужчина. – Давайте-ка, садитесь на раму, я вас с ветерком докачу до станции.

Провожаемые негромкими возгласами и шутками невидимых весельчаков, они покатили навстречу своей будущей судьбе, увозя в город последний приказ неуловимого генерала Витушки о переходе всего белорусского сопротивления, состоявшего из очень разных людей, на спящий режим работы. Пестрым было это невидимое воинство, рядом с идейными, готовыми сложить свои головы за будущую свободу Радзимы бойцами, были и другие, далекие и от идей, и от морали. Агенты СД, немецкой военной разведки, полицаи и просто озлобленные Советами и войной люди – люди, переступившие некую невидимую черту, после чего возвратиться в привычный для человека мир было для них невозможно. Позже всех их назовут безликим словом коллаборационисты. А пока никто из них, включая самого генерала, не знал, что вся агентурная сеть абвера, с подачи любимца Канариса Рейнхарда Гелена, еще с зимы сорок пятого года постепенно перешла под американское командование и финансирование. Дружба бывших союзников, как и предрекали многие думающие люди, быстро закончилась. Да и как ей было не закончиться, когда с одной и с другой стороны из-под масок доброжелательности торчали волчьи клыки. На старые древки поспешно натягивались знамена новой борьбы. Но к ней оказались готовы не все.

Глава 13

Поминки по старому Саплице были недолгими: день выпал будний, и народ, немного посидев, повспоминав, поплакав, принялся разъезжаться. Скоро за столом остались только Казимир, трое его сыновей, жена Полина, Стефа со Скаргой и еще трое крепко выпивающих мужиков из соседней вымирающей деревни.

– Сильным хозяином был твой батя, – пошатываясь, поднялся с лавки один из них, – для земли ни себя, ни других не жалел. Многие наши колхозники зла ему желали, завидовали. Во всем завидовали: что в колхоз не пошел, земли своей не отдал, да и во всем другом. – Мужик махнул рукой, обвел всех мутными глазами. – Мой батька тоже не любил покойника…

– Ну а чего же ты на его подворье водку пьешь? – четко и внятно спросил Скарга.

– А ты кто такой? Мы тебя не знаем! – вступился за кореша коренастый мужик с почерневшим от «чернила» лицом. – Ты это, Федор, продолжай говорить, а то тут некоторые.

– Все, мужики, помянули деда – пора по домам, а то, я гляжу, вы уже не против и на кулачки встать. – Полина бесцеремонно взяла за шиворот двоих и вытолкала со двора. Третий поплелся за ними сам.

– Эй, поминальщики! Вот вам еще бутылка, и чтобы я духу вашего больше сегодня здесь не видела!

– Да, ловко ты их! – восхитилась Стефания. – Ну а вы, мужики, чего, хвосты поджавши, сидите?

– Слава богу, что сидят. С пьянью у нас обычно бабы разбираются, а коли мужик с мужиком – мордобоем и поножовщиной заканчивается. Тем, – мотнула она головой на уже запертые ворота, – без разницы, что дрова рубить, что людей.

Женщины принялись убирать со стола, дети – разбирать столы и навес. Мужчины, захватив бутылку, поднялись в верхний дом.

– Ну и хорошо, что Стефка решила замуж выйти, пора уже. Одна, бесхозная, в Минске – такое добром не кончается. Мужик ты с виду крепкий. Чем занимаешься?

– Служу.

– Другого ответа и не ждал, у них все там служивые. Только служба ныне дохлое дело, семью особенно не побалуешь. И почета никакого, иные еще и в спину плюнуть норовят, особенно милиционерам, сам видел. Хотя кому как. За себя я так скажу: служба – это не мое. Не могу я, чтобы надо мной кто-то стоял, наверное, отец так воспитал. Я сам себе голова. Вон, видишь, все, что кругом, – мое. И моему роду всегда принадлежало. Слушай, Вячеслав, а знаешь, предки наши по-соседски Мицкевичам морды били. А потом судились чуть ли не до смерти. Как раз тем самым Мицкевичам. Адам их знаменитый тут недалеко родился, в фольварке Заосье, от бедного шляхтича и богатой еврейки. А помер этот Адам в Стамбуле от холеры, собирая добровольцев для войны с Россией на стороне англичан. Тогда какая-то очередная война за Крым шла. Ну их, этих Мицкевичей, хотя «Пана Тадеуша» наизусть и по-белорусски, и по-польски знаю. – Казимир замолчал, будто обдумывая что-то очень важное. – Слушай, ты же почти мне швагер, то есть родня, притом не такая уж дальняя. Тебе можно доверять по-крупному?

– Доверие – дело скользкое, тем более чужому человеку…

– Какой же ты чужой, если ты жених моей сестры! Жених – это уже совсем близко к шлюбу. В некоторых семьях, если ксендз благословил, молодым и спать вместе разрешают. Хотя сегодня уже мало кто на традиции и запреты смотрит. Мы вон с Полькой на седьмом месяце венчались. Летом некогда было, работы невпроворот, до осени и дотянули. Или ты решил девке голову покрутить и кинуть? Тогда бы ты лучше к нам сегодня не приезжал.

– Ну вот при чем здесь наши со Стефой отношения и твое доверие ко мне? Ты меня первый раз видишь, я тебя впервой увидел, о каком доверии может идти речь? Хотя смотря что ты собираешься поведать. Может, в этой информации и секрета никакого нет.

– Не, и секрет, и тайна есть! Давай помянем деда, он меня в это дело втравил. – Казик наполнил рюмки, взял свою и, подняв лицо к небу, будто чокнувшись с кем-то наверху, попросил: – Батя и вы, дяды, подскажите, научите, дайте разглядеть человека! – И выпил.