Валерий Казаков – Чёрный кот (страница 17)

– А ты замечала, на селе и вещи живут дольше. Иной раз что-то такое попадется в руки, какая-то отполированная деревянная штуковина. Голову сломаешь, а не догадаешься, что это и чему служила. Старики живы были – объясняли, а теперь уже мне скоро пора будет рассказывать. А пока кто-то родится да малость подрастет, я и сам забуду.

– Ничего, вспомнишь или в интернет залезешь и найдешь уйму ответов, главное – сохранилась бы деревня к тому времени. Хотя у тебя вон свои хоромы в Несвиже, там тоже по полкам всяких интересных штуковин расставлено. В следующий раз приедем, я твою бабушку обязательно расспрошу. Слушай, слушай, – словно что-то вспомнив и обрадовавшись, зачастила девушка, – а что там за тайны, связанные с твоей комнатой? И ночью там одной оставаться нельзя, и никто, кроме тебя, там спать не может. Давай, колись!

– Это длинная и непонятная история, скорее легенда, если легенды могут слагаться про одну комнату в очень небольшом домике. Знаешь, лучше ты там разок засни или посиди за полночь, почитай, а потом уж я тебе все расскажу, а бабуля добавит.

Они давно свернули с трассы и тряслись по дорогам с латаным заплатками полотном. Какой-то дурак в районе, а может, и выше приказал сплошняком пилить старые деревья, когда-то любовно высаженные вдоль больших и малых трасс. С какой целью это делалось, сколько ни ломал голову, он так и не додумался. Видя это безобразие, он куда-то звонил и даже докладывал своему начальству, но все без толку. Душа обливалась слезами от жалости к порушенной красоте, но спасти придорожные аллеи ни он, ни его начальство не имели никакой возможности.

Беспристрастная дама в навигаторе привела их прямо к воротам одинокой усадьбы, затерянной среди высоких полевых холмов и перелесков летописной Литвы.

Ворота были широко распахнуты, немногочисленные родичи, проводившие «большака» в последний путь, к «дедам», видимо недавно вернулись с кладбища и без показной скорби ладили во дворе столы и навес для тризны. «Большаком» когда-то встарь величали не только дорогу, но и главу рода, имевшего право судить и миловать всякого, над кем его поставили Бог и годы.

Им навстречу шел кряжистый мужик в застиранных джинсах, кроссовках, сером свитере и кожаной летной куртке.

– Я Казимир, здешний хозяин, а ты, наверное, племянница тети Яди с Минска, угадал? Да и что там гадать, когда ты как капля воды на мать и на тетку похожа.

– Да, братец, это я. Прими наши искренние соболезнования. Это мой… – Девушка на минуту споткнулась, подбирая нужное слово, чтобы представить спутника. – Это мой жених.

– Скарга, – протянул Владислав руку.

– Сапица.

– Держись, по себе знаю, каково остаться без отца. Казимир, нам бы на кладбище сходить, мы венок привезли. Это далеко?

– Да нет, вниз по дороге и вправо, вдоль ручейка. А там увидите. Только лучше доехать, сыро еще в лощине. А смерть – она, как и рождение, дело обыденное. Батька ее не боялся. Недели за три позвал меня и сказал, что скоро помрет, вернее, не помрет, а возвратится домой, откуда пришел. – Обернувшись к притихшей в любопытстве родне, Казимир пояснил: – Это Стефания с женихом, тети Ядвиги племянница. Пока на могилку сходят, мы тут и без них управимся.

Глава 12

В лесу еще пахло грибами, сухими травами, опавшей листвой и разогретой за день хвоей. Сухая узкая тропинка, протоптанная рядом с ухабистой проселочной дорогой, плавно петляла между вековыми деревьями старой пущи. Широкие колеса немецкого велосипеда уверенно катили вперед, к маленькому железнодорожному разъезду, не имевшему даже имени, а только цифровое обозначение, соответствующее расстоянию до ближайшей узловой станции, то есть до Барановичей. Пассажирские, а уж тем более скорые поезда здесь никогда не останавливались, только пригородный дважды в сутки слегка притормаживал, на недолгие три минуты и, дунув паром в гудок, напугав окрестное зверье, лязгнув сцепками, зашипев котлами, уносился к электричеству оживающих после войны городов.

Алена ехала не спеша, времени до поезда было хоть отбавляй, а тереться возле разъезда не хотелось. Сведения, которые она везла из леса в город, были очень важными и касались дальнейшей судьбы всех, так или иначе участвовавших в сопротивлении советской власти. Она пока не понимала, хорошо это или нет, свернуть активную работу, покинуть лесные лагеря, перейти на легальное положение, обустраиваться и ждать дальнейших указаний. Генерал Витушка с тремя большими группами партизан покидает Беларусь и через Польшу и Венгрию уходит в Западную Германию, а два отряда поменьше должны перебраться из Прибалтики в Скандинавию. За себя он никого не оставляет, всем резидентам велено дожидаться его инспекционной поездки в ближайшие месяцы.

Алена уважала своего командира и даже, как и другие девчонки, немного была в него влюблена. Он был для нее идеалом: мужественным, смелым, красивым, никогда не унывающим и убежденным в правоте своего дела. Говорили, что он иногда лютует, вон в Лугогонах приказал живьем двуручной пилой распилить ястребка, а остальным пленным и жителям лесной деревни велел на все это смотреть. Под Новогрудком по его воле партийного секретаря распяли на двери разоренного большевиками храма. Там тогда не только храм разорили, но и священника с семьей постреляли за помощь зеленым. Они аковцам помогали, а во время войны евреев прятали, говорят, евреи на них, как на пособников польских националистов, и навели. Вот зеленые, то есть наши, пришли и отомстили.

Она несколько раз просилась и у начальника контрразведки, и у самого генерала взять ее на операцию. Ей хотелось себя проверить, почувствовать в руках силу оружия. Ее хвалили за рвение, трепали по затылку, как несмышленого жеребенка, зашивали в подкладку исписанный специальными чернилами лоскут тонкой материи и отправляли в город. Иногда, вот как сегодня, давали заучить текст на память, а уже в Минске все переписать и передать Евгению Леонидовичу.

Да что там операция, когда в отряд ее приводили с мешком на голове! Чистый такой, черный мешок, как широкий чулок, с прорезями для глаз и рта. И еще заставляли переодеться и сменить обувь: ценным и незаменимым она оказалась связником. Уже почти пять лет ходила по тайным маршрутам и тропам. И вот сегодня шла она в последний раз своим привычным маршрутом: город – лес – город. Город тут был постоянной величиной, а вот лес часто менялся. Жалко, конечно. Что будет дальше?

Ей почему-то вспомнилось, как в марте сорок пятого привел ее Стальмах к ним домой, в Минск, выловив в районном детдоме. Она тогда чудом добралась из Кенигсберга до Богушевска, где должна была жить тетка Вера, на улице, возле самого озера. Про тетку и как ее найти часто рассказывала больная мать.

До войны жили они в уютной и богатой деревне под Слонимом, отец наставничал, дома, да и во всем селе говорили по-белорусски и по-польски, у них и школа была двуязычная. Не столько мать, сколько отец разбудил в ней любовь ко всему народному, самобытному, а с этой тягой к своему незаметно проснулась в душе настороженность, а потом и ненависть к чужому, которое всегда было злым и завистливым. Отца вскорости посадили в концлагерь в «Березе», как члена запрещенной компартии Западной Беларуси. Прихода Советов они с мамой ждали сильнее, чем пришествия Христа. Отец вернулся страшный, худющий, грязный и заросший. Но ничего, отмылся, отъелся, стал в деревне, а потом и в Слониме большим начальником. Хуже жить они не стали, только мама совсем разболелась, и они переехали к отцу в город. Алена уже училась в пятом классе, когда в январе сорок первого, ночью, забрали отца, теперь уже как буржуазного белорусского националиста. Их чудом не выселили в Сибирь.

Мама умерла перед приходом немцев, в начале июня. Обмывала, обряжала и хоронила ее она сама. Соседняя старушка, баба Маня, только помогала, говорила, что да как делать, а другие боялись приходить. Тогда запуган был народ, пожалуй, больше, чем при фашистах. А ей еще и тринадцати не было. В отцовских бумагах, которые хоронила от чужих глаз мама, нашла Алена письма от отцовского товарища Евгения из Минска. Бросила дом, свинью и кур продала соседям и подалась в столицу. Отцовский знакомый тоже сидел в страшной Володарке, но его жена ее приютила. Евгений Леонидович вернулся на второй день войны, когда в Минске начался большой драп советского начальства. Детей у них не было – так у Алены появилась вторая семья. А где ее родной отец, она и по сей день не знает.

Потом была оккупация. Папа Женя помогал всем: и красным партизанам, и польскому сопротивлению, и ксендзу Гандлевскому с его националистической партией, и белорусской самопомощи, и даже каким-то евреям из гетто. Зачем он это делал, она ни сейчас, ни тогда не понимала. Помнит только, как ей хотелось подпольной работы, но новый родитель гнал ее юношеские порывы поганой метлой, заставляя ходить в школу и помогать Антонине Александровне по хозяйству. Тогда она уехала летом к подруге в Столбцы, где вступила в Союз белорусской молодежи, и домой заявилась в серой униформе, довольная и гордая собой. Форму заставили снять, но относиться родители к ней после этого стали, как ей казалось, с уважением. И это был ее первый самостоятельный поступок.