Валерий Карибьян – Пансионат (страница 1)

Валерий Карибьян

Пансионат

Глава 1. Изумрудная роща

Финальный аккорд очередного визита на малую родину планировал отыграться ранним завтраком с Алёной в прибрежном кафе, в тени высокой пальмы с развесистыми и острыми, как ножи, листьями. («Я стою здесь дольше, чем ты живешь на земле».) А перед отъездом в аэропорт мы собирались провести остаток неумолимо таящего времени у моря, на пляже с мелкой галькой, приятно щекочущей стопы, греясь в лучах солнца, которого месяцами не хватает в Москве.

Настроение стало поигрывать минорными нотками еще накануне. Последний день в путешествиях всегда грустный – выход из состояния эйфории и беспечности в суровую реальность житейской прозы. Но вскоре беспощадная рутина подхватит тебя волной и в людском потоке суматошного метрополитена вынесет прочь от свежих курортных впечатлений, и предательское чувство конца морской идиллии быстро отвалится, как хвост у ящерицы, который однажды вырастет снова.

Так я привычно думал, но никуда не уехал. Происшествие, случившееся последней (как предполагалось, или крайней, если хотите) ночью в номере местного пансионата, названного «Изумрудной рощей» потому, что основное здание пряталось в характерных красках пышных зарослей по другую сторону автомобильной дороги (мое при этом развернулось на прибрежной части отдельным корпусом №6), вынудило меня задержаться в родном городе детства, вызывающем противоречивые чувства и нежелательные воспоминания, дольше запланированного.

В старом приморском пансионате мне досталась просторная комната с большой двуспальной кроватью, такая же, какую обычно держали для меня в противоположном крыле. Изношенный временем, но подремонтированный и уютный номер «1010» располагался на последнем этаже прямоугольного здания 1974 года постройки – типовая коробка, отдаленное подобие многоуровневого круизного теплохода (надеюсь, я уловил задумку архитектора). С советских времен в нем оставили неплохо сохранившийся для своих лет ковер, паркет-елочку, отдающий дубовой сыростью, фанерный шкафчик с тумбочкой, сколотой на правом верхнем уголке, и люстру с тремя светильниками, чьи плафоны раскрываются колокольчиками – абсолютно унылая и безвкусная штуковина. Почти всё остальное вне здания обновили на современный манер лет пятнадцать назад, правда, местами настолько халтурно, что обновка, думается, поплохеет быстрее советского аналога.

С балкона открывался роскошный вид на Чёрное море и горы, а посередине этих двух безрезультатно конкурирующих между собой по красоте и величию стихий, гармонично раскинувшихся друг против друга (как их можно сравнивать), тянулась четырехполосная автомобильная дорога – два встречных направления рассекал техраздел с прямоугольными кустами, напоминавшими гробики без крышки (уж так их остригли), и рекламными стендами, на которых мелькала чья-то предвыборно-лукавая физиономия – неизвестная, как обычно, большинству жителей, но, скорее всего, уже победившая без всяких голосований.

На перекрестках и съездах местами вырастали противоречащие обстановке дорожные знаки, а за хитрыми поворотами нередко паслись гайцы, устраивая эффективную засаду. Частные дома, сетевые и локальные мини-маркеты, приземистые отельчики да пара банков вытянулись по обе стороны неровной шеренгой. Более высокие здания громоздились позади, ближе к морю, пестрящему головами-точками плавающих туристов; по блестящей на солнце водной глади медленно скользили катерки, а между ними проносились парусники и безумные скутеры. Узкий тротуар с утра до ночи оккупировали изнуренные туристы с постылыми лицами, тяжело волоча ноги и отмахиваясь от выхлопных газов мчащихся в центр и обратно машин.

Один исследователь «легкости бытия» назвал бы всё это «акустической мерзостью, за которой неминуемо следует мерзость визуальная». Ему виднее, он получил награду за конвенциональный ужас «кровавой гэбни» и вывернутую с фрейдовским препарированием изнанку травмированных персонажей, гонимых приобретенным в детстве сексуальным уродством из одной европейской столицы в другую на фоне архетипичных мифов и легенд. А еще за собачность людей и человечность собаки, у которой Ницше мог бы попросить прощения, как у битой кучером туринской лошади.

Кольцевая клумба единственного поблизости кругового движения, напоминавшая школьный ботанический сад, была усажена десятками видов пальм, цветов и причудливых тропических растений. Если свернуть оттуда вправо, то выйдешь к реке, берущей начало за тысячи метров в заснеженных с ранней осени горах. Река ныряет извилистой лентой под железнодорожный мост и, перед тем как впасть в море, пронзая узкое горлышко, наполняет естественный бассейн почти идеальной круглой формы. На его западном берегу столпилась ржавая портовая техника – молчаливые монстры металла.

Прислушиваясь к размеренным волнам и шелесту магнолий, я сидел на балконе со стаканом гранатового сока, купленного по традиции у одного местного старожила на тротуаре, и смаковал ароматную рубиновую жидкость, погрузившись в несвязные размышления. Небо полнилось звездами – «Значит, завтра будет пéкло»,вспомнилась известная с детства примета, согласно которой большое скопление звезд в безоблачном ночном небе предвещало жаркий солнечный день. Признаться, несколько раз эта штука не срабатывала, как и всякие другие приметы. Люди склонны предавать излишнее значение ерунде, тем самым осложняя себе жизнь (или облегчая ее?). А бывает, и другим тоже.

Огромный полный месяц, болтавшийся над морем, казался слабо приколотым к Вселенскому полотну невидимой гигантской кнопкой – вот-вот отвалится и рухнет в ночную воду под натиском медленно, но последовательно нарастающего зюйда.

Близился час ночи. Большинство постояльцев давно разошлись по номерам, и только отдалявшаяся от пансионата парочка лениво брела к выходу в обнимку, над чем-то посмеиваясь. Вскоре они скрылись из виду, нырнув в узкую калитку, и ее скрип донесся до меня бряцаньем расстроенной струны. На улице стало безлюдно.

Глубокий вдох прохладного морского воздуха приятно освежил легкие. Сладко-терпкий гранатовый ручеек неторопливо разливался внутри, провоцируя довольный урчащий звук.

Зайдя в комнату, я оставил балконную дверь открытой, сбросил с себя халат и рухнул в постель.

Едва начал мысленно перебирать яркие моменты, проведенные этим днем с Алёной, как незаметно для себя провалился в сон, распластавшись на животе и утонув щекой в мягкой подушке с щедро накрахмаленной наволочкой, которую подобрал снизу руками.

Глава 2. Женщина

– Пожалуйста, останься еще на пару дней, – говорила она полушепотом, сидя на кровати рядом и покачиваясь, как ленивый метроном.

Я лежал на боку, поглаживал рукой ее спину под шелковой ночной сорочкой и время от времени останавливался подушечкой пальца на выпуклой родинке, которую слегка шевелил, что доставляло мне какое-то детское удовольствие. Она повернула голову в направлении окна и принялась водить расческой по своим каштановым волосам, закрывавшим лицо. Длинные зубцы расчески скользили легко и беспрепятственно, как проходили бы сквозь подтаявшее сливочное масло. Снаружи, очень близко к балкону тонким покрывалом разрастался туман. Шум моря усилился, его подхватил лай неугомонной собаки из частного сектора вдали. Луна светила необычайно ярко, и через штору на ее поверхности без труда проглядывались темные пятна, напоминавшие материки на карте с очерченными контурами.

– Не могу.

– Ты должен остаться. Иногда мне бывает совсем грустно без тебя. Становится так плохо, что хочется плакать. Одиночество бросает мое сознание в пучину безысходности – я тону в ней, захлебываюсь, понимаешь? Пытаюсь выплыть на поверхность, но чьи-то сильные руки толкают меня обратно, топят, хотят убить, и у меня нет сил этому противостоять.

– Ты всегда можешь взять билет и прилететь ко мне. Когда-нибудь все утрясется, просто нужно немного потерпеть. Вещи рано или поздно встанут на свои места.

– Но онне позволит мне отсюда выбраться. Онне дает мне покоя.

– О ком ты говоришь? Что это значит? – Гладившая спину рука остановилась, задев выпуклую родинку сильнее обычного, но болезненной реакции не последовало.

Ее слова всколыхнули мне сердце, в груди кольнуло невидимой иголкой, будто чьим-то резким и коварным выпадом извне.

– Он. – Последовал ответ странным, изменившимся вдруг голосом. Это «он» несколько раз отозвалось эхом во всех уголках номера, поочередно, и каждая последующая фраза, звонкая, как удар молотка о железо, становилась громче, но стены быстро поглотили заплутавший в них «он-он-он… он-он-он… он-он-о-о-он…».

Я оторвал голову от подушки. Комната вдруг поплыла на моих глазах, а череп неприятно сдавило, как будто его обхватили две незримые, огромные ладони и натужно прессовали с обеих сторон.

– Я сказала, останься, – ее голос прозвучал очень грубо, язвительно, Алёна никогда так со мной не разговаривала.

Вдруг ее волосы, теперь почерневшие, спутанные и грязные, измазанные в какой-то жиже, стали сочиться водой. Ночная сорочка превратилась в сарафан, который мгновенно зашелся пятнами, намок и прилип к телу, просвечивая синеватую кожу с ползущими по всему телу красно-зелеными венами. Соски встали колом и почернели. Она убрала от головы расческу, к которой прилип внушительный клок зацепившихся за гребень волос, и принялась неторопливо поворачиваться ко мне – неестественно, с хрустом костей и скрежетом сухожилий, крутя туловище вокруг своей оси против физиологии. Я отодвинулся к стене и оцепенел. Когда она повернулась верхней частью тела на сто восемьдесят градусов, то передо мной явилось вздутое, усеянное набухающими и пульсирующими язвами лицо с пустыми глазницами.