Валерий Храмов – Концертмейстер. Роман в форме «Гольдберг-вариаций» (страница 9)
Я, откровенно говоря, «тупо» играл свою партию, не отвлекаясь на солиста, и не понял — где мы разошлись и как я его поймал, — но виду не подал, лишь скромно покачал головой, дескать, «это моя работа».
Не дождавшись объявления результатов, Миша убежал выполнять «святое дело».
К этому времени стали подходить остальные гобоисты, продолжая обсуждать свои «успехи» на прошедшем зачете. Общее мнение было таковым — «и зачем нам все это надо?». Репетировать они наотрез отказались, дескать, им надо отдохнуть, чем и занялись в фойе концертного зала, ожидая очереди своего выступления.
Я же пошел опять повторять свою партию.
Когда наша очередь подошла, меня позвали.
В целом все прошло не блестяще, но без особых срывов. Репертуар был классическим — что называется «у всех на слуху». Комиссия решила казнить нас «уравниловкой»: всем поставили по четверке, лишь особо отличившийся Михаил получил 4+ и рекомендацию включить столь удачно исполненный концерт в программу государственного экзамена.
Сдав сессию, я приступил к выполнению уже давно созревшего замысла побега. Было ясно, что желающих занять мое место много. Поэтому, как только засияет в институте «столичная звезда», а это произойдет в следующем полугодии, меня будут сживать. Не дожидаясь скандалов, от которых я уже вдоволь натерпелся, дабы не слушать умные разговоры о профессиональном несоответствии занимаемой должности, решил, упреждая неприятности, проявить инициативу: пошел к проректору с заявлением об уходе. Подавая заявление, на словах пояснил:
— Прошу, если есть возможность, освободить меня от работы, поскольку преподаватель по специальности назначил мне на экзамен очень сложную программу и требует усиленных занятий. Боюсь, что пострадает моя концертмейстерская работа. Студенты могут не получить должной поддержки. А у них новый педагог, новые требования.
Проректор с пониманием и, как мне показалось, с некоторой долей уважения выслушал мою речь. Сказал, что искренне огорчен, поскольку о моей работе коллектив отзывается хорошо. Но раз так складываются обстоятельства, то он попытается помочь и подыщет на мое место другого пианиста. Попросил оставить заявление, пообещав подписать его, когда вопрос с заменой будет решен.
На следующий день приказ был подписан.
Ч А С Т Ь В Т О Р А Я
(четыре года спустя)
La Divina Commedia
Учеба, успевшая изрядно надоесть, наконец, закончилась — страница жизни перевернулась как-то сама собой без моего участия. Теперь главным делом жизни стала работа, педагогика. Но уже есть семья, родилась дочь. Вольную студенческую жизнь сменила жесткая дисциплина и строгая отчетность. Идиотизм начальства стал раздражающим фактором, а ведь недавно было «наплевать». Чтобы как-то существовать, утешал себя банальной мыслью: на всех дураков нервы тратить не стоит — нервов не хватит. Помогло, остро реагировать перестал, нервы сохранил, но скука навалилась, и скоро стала тоской. Артистизм, к которому привык за время учебы, в учреждении (вузом это место назвать никак нельзя!), где стал работать, не поощрялся — особенно у преподавателей. Даже такая мелочь, как не завязанный шнурок, вызывал истерику декана. Студентам многое прощалось, а преподавателям — ничего нельзя. Преподаватель — образец для студентов. Он образец ответственности и дисциплины.
Конечно, поначалу новые жизненные задачи захватили, но скоро стали рутиной. Все чаще вспомнилась учеба: артистическая, почти богемная жизнь. Соскучился я по ней — по концертам, предконцертному волнению, послеконцертному празднованию, приключениям и мимолетным романам. И то, что совсем недавно чуть утомляло, стало поначалу приятным воспоминанием, а потом… а потом — захотелось вернуться, повторить!
Вопрос из школьной программы — «что делать?» — первый раз в жизни стал для меня не только актуальным, но и существенным. В какой-то момент понял: один выход — филармония. Тут артистическая жизнь становится работой, удачным совмещением артистизма с заработком. Но и бросать институт было нельзя, ибо, во-первых, место престижное, во-вторых, поступил в аспирантуру, а в-третьих, еще неизвестно, примут ли меня на работу в концертную организацию, ведь там меня никто не ждет! Да и срок работы по распределению не закончен. Поэтому пока буду жить и не беспокоиться — все равно ничего сделать нельзя. Ну а дальше жизнь подскажет, она, как я уже понял, мудрее. В конце концов, все не так и плохо, многие даже завидуют: преподаватель института, карьера, диссертация, зарплата. Подождем, а там — видно будет.
… … …
Но долго ждать не пришлось. Все произошло внезапно: я встретил своего консерваторского друга Ивана. Он был на два курса старше, учился на дирижера-хоровика. Какое-то время Ваня работал по распределению в Казахстане. Но годы обязательного труда на певческой ниве братской союзной республики истекли, и он явился в родной город, где мы и встретились — случайно.
Увидев меня, старый друг страшно обрадовался и предложил выпить за встречу. Попытался увильнуть — дескать, могут заметить, что пью средь бела дня, и сообщить начальству, а я ведь работаю преподавателем, потом «хлопот не оберешься»!
— Все будет в порядке, — обнадежил Ваня, — пойдем к нам. У нас днем никого нет!
Пошли «к нам», как скоро выяснилось — в филармонию, куда Иван устроился работать «режиссером», выполняя массу обязанностей не только по линии режиссуры: он входил в состав «худсовета», деятельно участвовал в формировании кадрового состава, отвечал, как говорится, «за все».
Зашли в филармонию через парадный вход (у Ивана был ключ!), поднялись по мраморным ступенькам в буфет. Действительно, никого не было.
— Обычно днем я пью водочку, но по случаю нашей встречи, закажу по коньячку. — Иван широким жестом привлек внимание буфетчицы. — Галочка, организуйте нам, пожалуйста, по пятьдесят граммов коньячку.
Буфетчица Галочка мигом «организовала» коньяк с лимончиком.
— «Каспий» — сказала она почти шепотом, закатив глаза в умилении.
Выпили. Иван стал расспрашивать о моем житье-бытье. Я рассказал, не сгущая краски, но и не скрывая тоски по прежней богемной жизни. Глаза Ивана загорелись:
— У нас есть солистка. У нее — единственной в филармонии, — право на сольный концерт. Много лет выступала с весьма хорошим пианистом, но в этом году они разругались. Возроптал стервец. Ему, видишь ли, надоело играть одно и то же! Она осталась без концертмейстера, конфликтует. Ей действительно для сольного концерта нужен хороший пианист, такой как ты, и мы тебя к ней пристроим. Будешь играть, выступать, на гастроли ездить! Тебе этого не достает? Так у тебя это будет!
— Ваня, я ведь в институте тружусь, а там расписание. А бросить институт пока не могу — работаю по распределению, в аспирантуре учусь заочно.
— Ерунда! — с энтузиазмом вскрикнул Иван. Это без друзей ничего нельзя, а с друзьями все сделать можно. Работу в институте продолжишь. У твоей солистки норма всего лишь шесть концертов в месяц. Сделаем удобный график — по выходным. Соглашайся, друг. Сколько ты в институте получаешь? Сто двадцать пять? А здесь у тебя зарплата будет рублей сто пятьдесят! Живи и радуйся, в сумме больше кандидата наук получать будешь! Жизнь тебя ждет сказочная — благополучная (последнее слово Иван произнес, закатив глаза от удовольствия в предвкушении моей сказочной жизни).
Я уже внутренне согласился, но, не веря в возможность осуществления Ванькиных планов, стал задавать вопросы:
— По совместительству разрешат работать лишь на полставки. Это вряд ли устроит филармонию, да и солистку. Два концертмейстера — двойные проблемы.
В ответ Иван, разгоряченный стаканчиком превосходного дагестанского конька, даже расхохотался:
— Не надо мне рассказывать о том, что у тебя только одна «Трудовая книжка». В колхоз ездил, когда в институте учился, значит, «трудовую» оформил — не мог не оформить, я тебя хитреца знаю. А потом, когда по распределению поехал трудиться, сделал вид, что у тебя ее нет, и завел еще одну. И только не говори, что я не прав! — победно закончил Иван, лукаво улыбнувшись.
Иван был прав, только упустил маленькую подробность — я во время учебы работал в консерватории концертмейстером, так что «книжек» у меня было больше, чем две. Закон не запрещал иметь несколько «трудовых», но практика их одновременного использования, мягко говоря, не поощрялась. Обманывать начальство было рискованно. Правда, зачастую начальству было удобнее делать вид, что якобы «они не в курсе». А иногда руководители учреждений сами предлагали предоставить уже имеющуюся «вторую трудовую». Как я понял, — это был мой случай.
Скромно прослушав Ванины доводы, опустил глаза и признался почти во всем: вторая книжка есть. Более того, она задействована на «халтуре», которая не приносит ни радости, ни материального благополучия, и которую я и так хотел бросить. Значит, принесу, и все будет выглядеть правдоподобно: человек трудится, не покладая рук, меняя место работы!
— Ну, — торжествующе сказал Иван, — вижу, что согласен! По рукам!
Я подал руку, продолжая не верить своему счастью.