Валерий Храмов – Концертмейстер. Роман в форме «Гольдберг-вариаций» (страница 10)
— И хорошо. Пойдем, я тебя познакомлю с директором. Не будем откладывать. Затянувшийся конфликт всем надоел. Солистка жалуется. У нее влиятельные покровители. Директора дергают, он раздражается. Пойдем, не робей — он будет рад.
Мы покинули буфет. Знающие все входы-выходы Иван по короткому пути привел меня прямо в приемную. Встретившая нас молоденькая секретарша приветливо улыбнулась ему, официально — мне. Иван в двух словах пояснил суть дела. Она обрадовано отозвалась — «Слава Богу, наконец весь этот кошмар закончится», — и пошла докладывать о нас директору. Тот незамедлительно принял. Иван коротко и весьма толково, что я не мог не отметить с удивлением, доложил начальнику о моих возможностях, о том, что я готов приступить к работе с сегодняшнего дня. Директор заулыбался и от удовольствия стал даже почесываться:
— Очень, очень хорошо Иван Сергеевич. Благодарю Вас за проделанную работу. Замечательный кандидат — и молод, и артистичен, и знает с какой стороны к роялю подойти! Немедленно звоню Ольге Васильевне. Пусть приедет познакомиться, и, если все сложится, сразу приступайте к репетициям. Оформим концертмейстера прямо с сегодняшнего дня!
Он быстро, без помощи секретаря, не заглядывая в телефонную книжку, набрал номер солистки и, не таясь присутствующих, изложил суть дела. Весь разговор директор продолжал почесываться и улыбаться: начал — с заискивающей улыбки, закончил — с однозначно довольной физиономией, как у кота, который только-только вылизал стограммовую банку сметаны. Стало ясно, что солистка согласна. Повесив трубку, директор сообщил, что через полчаса Ольга Васильевна придет, а пока посоветовал не терять время и познакомиться с худруком, которого он почему-то называл «Простомоисеевич».
Попрощавшись с начальником, мы по длинным темным коридорам двинулись в другое крыло концертного учреждения, где располагался кабинет худрука. Пока шли, я уточнил у Ивана несколько вопросов:
— Ваня, объясни: что означают эта фраза «знает с какой стороны к роялю подойти», и почему вашего худрука кличут «Простомоисеевич»?
Вопросы моему другу понравились. Замедлив ход шествия, дабы успеть прояснить суть дела до встречи с художественным руководством, он начал свой рассказ:
— Эти директорские реплики не случайны. Ты должен знать их историю, чтобы не попасть впросак в разговорах с другими артистами. Начну с рояля. Наш директор учился в сельхозинституте на животновода. Защищал диплом на кафедре «крупного рогатого скота». У животноводов, как он любит рассказывать, есть тест на профессионализм. Животновод должен твердо знать, что к лошади нужно подходить спереди, а к корове сзади. Ты спросишь — почему? — Иван, задав вопрос, остановился. Я спросил — «Почему?».
— Потому что лошадь лягается, а корова бодается! — мой друг победно закончил первую часть просветительской беседы.
— Ваня, а как это чудо оказалось во главе филармонии?
— Легко! — Иван продолжил рассказ, перейдя на шепот. — Парнишка в «колхозном» институте был первым парнем на факультете, участвовал в самодеятельности, пел под гармошку, играл в КВН. И в него влюбилась студентка, папа которой был большим-большим начальником. Сыграли свадебку. Для родственника папа подыскал хорошее место — и парень стал директором филармонии. Логика в решении начальства была. Филармония занимается, в основном, культурным обслуживанием села, поэтому директор должен знать специфику сельской жизни. Кроме того, он закончил пять классов музыкальной школы. Играет на баяне. Идеальный руководитель филармонии!
— И что, так и работает с дипломом животновода?
— Нет, что ты! «Они» учатся у вас в институте на заочном отделении, скоро заканчивают. Учатся успешно: педагоги во время сессии встраиваются в очередь пред кабинетом, чтобы в зачетке расписаться, кланяясь.
Слова Ивана не добавили мне энтузиазма, заметив это, Иван успокоил:
— Наплюй, относись к подобным жизненным странностям с юмором. В конце концов, ты с начальством сталкиваться не будешь. У тебя будет свой участок работы. Не нарушай трудовую дисциплину, и никто тебя не тронет. Директор совсем не глуп — в творческие дела не вмешивается. Ректор института, в котором ты сейчас трудишься, тоже весьма далекий от искусства человек, даже на баяне играть не умеет. «Ни то ни сё» — кандидат педагогических наук с купленной диссертацией. Но он, в отличие от нашего начальничка, везде сует свой кривой нос и ультимативно требует выполнения вздорных указаний. Не так давно истерику устроил — почему виолончелисты в оркестре сидят, а не стоят? И ничего — стерпели, виолончелисты сыграли стоя. А у нас — свобода творчества.
— Действительно играли стоя? — удивился несказанно Ваниной информации
— А что? Им все равно под фонограмму «играть» пришлось — ректор предложил очередное «гениальное решение проблемы акустики зала».
Мы прошли темный филармонический лабиринт, и вышли в светлое помещение — с окнами, банкетками вдоль стены и рядом дверей с табличками. У одной из них Иван остановился и стал шептать еще тише:
— Теперь слушай о «Простомоисеиче». Худрука зовут Александр Моисеевич. Так к нему и обращайся. «Простомоисеечем» его кличут «за глаза». Так получилось. Он, будучи хорошим музыковедом, организовал лекторий, на котором обсуждал в форме диалога с молодежной аудиторией проблемы современного искусства. Темы были интересными: «Любил ли Шекспир канкан?», «Шопен и джаз», «Шостакович и блатной жаргон»… Молодежь, в основном студенты, активно участвовала: задавали вопросы, выступали. Худрук вел себя демократично. Выходил на сцену в джинсиках, модной молодежной рубашке, к нему все обращались Саша или Александр. Но на одном из вечеров случилась история. Воспитанная студентка университета подошла к установленному в зале микрофону, и, обращаясь к худруку, спросила: «Александр, извините пожалуйста, а как Ваше отчество?». Худрук смутился, но быстро нашел ответ: «Зовите меня просто Саша». Вот с того дня нашего Александра Моисеевича в филармонии стали называть «Простомоисеич». А ты говоришь «колхоз», а тут мифология, Ветхий Завет!
С этими словами мы зашли в кабинет худрука. «Простомоисеич» стоял у стола, с кем-то разговаривая по телефону — артистично, как я сразу отметил. Это был невысокий человек лет сорока — чернявый, кудрявый, но лысоватый. Увидев нас, он по-доброму улыбнулся и указал на стулья, дескать — присаживайтесь. Скоро разговор закончился, и худрук, не переставая улыбаться, обратился к нам:
— Здравствуйте, рад видеть. С чем пожаловали?
Иван подробно меня представил, не преминув отметить, что «знаю с какой стороны к роялю подойти». Худрук понимающе покачал головой, оценив шутку режиссера — «значит, у директора уже побывали». Потом стал выяснять мою артистическую биографию. Выяснил, что я не проходил тарификацию. Сказал, что это плохо и не позволяет назначить мне с первого дня ту зарплату, которую я, несомненно, заслуживаю. Но дело легко можно поправить: «На ближайшем заседании худсовета проведем Вас по высшей для концертмейстера категории, и зарплата существенно вырастет».
— Иван Сергеевич, — распорядился худрук, — пожалуйста, чтобы не тянуть время, подготовьте все документы. Думаю, тарификацию можно будет совместить с просмотром концертной программы, которую мы должны принять и утвердить, чтобы допустить артистов к концертной практике. Уверен, наши артисты ко времени проведения худсовета успеют что-то подготовить. Две недели для профессионалов высшей категории срок вполне достаточный.
Иван сделал соответствующую запись в открытый заранее ежедневник. Я с удивлением наблюдал сцену. Оба моих начальника вели себя так, будто вопрос уже решен, хотя главное слово должна была сказать солистка. Предположил, что она загнана в угол давно продолжающимся конфликтом, и ей просто некуда деться. Но то, что программу нужно сдавать через две недели, меня не то, чтобы испугало — несколько насторожило. Значит, придется много репетировать. Возможно, захотят нас провалить, и все мои старания будут напрасны. Может быть, не все еще решено, а меня просто используют для каких-то неизвестных мне тайных филармонических целей?
Как только я подумал об этом, в дверь постучали.
…. …. …
Кудрявый худрук с неожиданной пылкостью подскочил, как мячик, и проворно бросился к двери, распахнул ее и чуть согнувшись, припал к «лапке» дамы, царственно вошедшей в кабинет. Облизав ручку вошедшей, подпрыгивающий худрук отодвинул стул, усадив ее на почетное место за столом. При этом он скороговоркой проговаривал много-много приличных и малоприличных комплиментов. Из всего происходящего в кабинете я понял главное: пришла Ольга Васильевна, и она — «не просто так». Певица была весьма миловидной женщиной, уже в летах, чуть располневшей и очень хорошо одетой, как у нас говорят — «роскошно».
Наконец, после всех охов да ахов и взаимных восторгов меня представили солистке. Та отозвалась:
— Я знаю, что Вы отличный пианист. Мне, наконец, повезло. После долгих лет службы в филармонии я смогу заняться творчеством. Уже всем объявила: работа моя закончилась, начался новый этап — буду заниматься искусством. — Ольга Васильевна говорила приятным голосом, улыбаясь, вполне искренне, хотя, зная истинное положение дел, я понимал, что все это игра, артистизм. «Что ж, — подумалось, — артистка она хорошая».