Валерий Храмов – Концертмейстер. Роман в форме «Гольдберг-вариаций» (страница 12)
Ваня налил нам еще водочки, поднял стаканчик — «за твой завтрашний успех». Выпили. «Прохладная водка лучше», — отметил я про себя, но не успел озвучить впечатление. Иван, не отвлекаясь на закуску, завершил повествование о карьере руководителя хора:
— «Стукач» получил музыкальное образование после войны. Паскудные свои привычки не оставил, поэтому быстро продвигался по комсомольской линии, стал молодым коммунистом и, наконец, сделал партийную карьеру: теперь он «член обкома». Благодаря партийной поддержке оттеснил конкурентов и возглавил казачий хор, соответствующим образом обеспечивая его материальной поддержкой.
Принесли «горячее»: мясо с овощным соусом в горшочках.
— «Наше фирменное казачье блюдо, как вы просили», — сказала официантка.
Иван выпил еще стаканчик, закусил «фирменным казачьим блюдом» и резонно заметил:
— После водочки даже казачья еда из нашего ресторана идет как шедевр кулинарного искусства.
Я попробовал, но мне эта «бурда в горшочке» шедевром не показалась, даже после водки. Для приличия, дабы не обижать друга, продолжил трапезу, хотя очень хотелось вернуться к холодной закуске, ибо селедочка с лучком была восхитительна.
Ванин горшок быстро опустел, и он с энтузиазмом вернулся к рассказу о казачьем руководителе:
— Вообще-то «Сексот» человек не плохой. Любит казачью культуру — как способен, как умеет. Конечно, в силу профессионального убожества больше ей вредит, но «интерес поддерживает». Правда, зануда. Читает Библию, но далеко не продвинулся. Пока твердо усвоил: «в начале было Слово»! Поэтому многословен на репетициях безудержно. Говорить не умеет, но говорить любит. Всех достал своим «гениальным открытием» — «у песни есть душа, ее нужно открыть, почувствовать и выразить». Как всякий дилетант полагает, что если одну и ту же мысль повторять много раз, то она станет истиной для всех. С ним никто не спорит — что зря время терять. Ты смотри: завтра не возражай этому му… казаку. Поговорит-поговорит, да и проголосует как надо. Приспособленец!
Водочка закончилась. Я предложил заказать еще, но Иван отказался:
— Мне работать, да и тебе, как я помню, в институт, — заметил друг-начальник, хитро на меня посмотрев.
Официантка, почувствовав, что мы торопимся, явилась из своего укрытия с готовым счетом. Я расплатился. Когда покинули ресторан, Иван безапелляционно вернул половину суммы:
— У нас в филармонии так принято, привыкай! Ну, друг, до завтра! — Режиссер крепко пожал мне руку и еще раз пожелал успеха, в котором он не сомневался.
…. …. ….
…
Семеро их …
И вот наступило «завтра». Был дождливый осенний день. Концертный костюм и туфли пришлось упаковывать, дабы не испачкать и дополнительно не заморачиваться чисткой перед выходом на сцену. Вызванное такси пришло вовремя, доехали быстро. В филармонии меня уже начали узнавать и пустили без пропуска. Вахтер поздоровался, с понимающей улыбкой спросил: «Уже волнуешься?», — и передал ключ от гримерки с фортепиано. Быстро привел себя в порядок, проверил ноты и пошел искать Олю. Она была на месте и в ответ на приветствие ответила традиционной шуткой:
— Я готова.
Вскоре нас пригласили в зал, за кулисы.
Все было, как на концерте: сцена убрана и хорошо освещена, рояль блестел полировкой, номера объявляла хорошенькая конферансье. Только не было публики — вместо публики сидел худсовет.
— На сцене свет, а в зале худсовет! — попытался приободрить себя и Олю, посмотрев в зал в щелочку кулис.
Их было семеро. Посередке восседал директор, облаченный в строгий черный костюм. Перед ним стоял стол, на столе открытый блокнот — для записи. Директор сидел, вытянувшись в струнку и что-то писал, время от времени поглядывая в сторону сцены.
Конферансье представила нас и объявила первый номер. Вышли на сцену и поклоном поприветствовали худсовет. Я почтительно, с задержкой — и голову опустили и в пояснице чуть согнулся. Оля — едва кивнув, улыбнувшись. Она заняла свое место у рояля, дождалась, когда я подготовлюсь и, не переставая улыбаться, подала мне знак — можно начинать. В наступившей тишине из зала донесся шепот: «что делает с людьми время!». Начал играть Чайковского. Оля, как будто не услышав реплику из зала, с искренним чувством пропела: «Забыть так скоро, Боже мой, Все счастье жизни прожитой…». А дальше все пошло, как и предполагалось, как на репетиции, но было заметно, что солистка волнуется, что предавало особую прелесть исполнению.
Худсовет сидел не по центру зала, а справа, и когда я расположился за роялем, вышло, что у меня за спиной. Обычно так усаживаются студенты, «чтобы были видны руки пианиста». Семерых присутствующих мог лицезреть только во время поклонов. А кланяться нам приходилось, ибо некоторые романсы нравились особенно — «семеро» аплодировали. Впрочем, весьма жиденько, так — несколько хлопков, но и на них мы с солисткой реагировали с готовностью. Оля могла в это время передохнуть, а худсовет оценить то, как мы «ансамблево» кланяемся.
Во время исполнения в зале перешептывались, шуршали бумагой, роняли ключи, но иногда устанавливалась тишина — слушали. Через тридцать минут, как я заметил во время очередных поклонов, комиссия утомилась: лица присутствующих выражали не то чтобы скуку — скорее, усилие по борьбе со сном. Лишь Иван был бодр и с видимой заинтересованностью относился к происходящему.
Оля, имевшая большой концертный опыт, удачно построила программу: в момент наступившей «слушательской» усталости, «пошли» игровые песенки, с цыганщиной и всякими дешевыми артистическими штучками. И публика оживилась. Последние десять минут нашего выступления «прошли на ура», и завершающие вокальную часть концерта овации были весьма шумными и продолжительными. Мы раскланялись и покинули сцену. Оля «сделала свое дело» и могла отдохнуть, мне предстояло продемонстрировать сольный номер.
— Не убегайте далеко, Вас скоро вызовут, — сказала девушка-конферансье и, попрощавшись, ушла.
Мы с солисткой остались за кулисами одни. Она — для поддержки. Было слышно, что худсовет развлекается какими-то разговорами, иногда заливаясь веселым смехом.
«Я этого не вынесу», — сказала Оля и покинула закулисье. Я остался ждать, стараясь не обращать внимания на происходящее в зале. Настроение было отличным — во время Олиных романсов прекрасно приспособился к сцене, к роялю, к залу. Удачно исполненная музыка разбудила чувства, осталось лишь выйти и выразить их в звуках. Разговоры и смешки «членов» худсовета казались чем-то далеким и несущественным. И вот, кто-то из них позвал меня на сцену. Вышел и уже без церемоний, дабы соответствовать обстоятельствам, сыграл «Изольду» при полной тишине в зале. Когда прозвучали последние уходящие в вечность звуки мелодии в небесно-чистом си мажоре, наступила тишина, которую не хотелось нарушать, дабы не «спугнуть» впечатление. Выждав «художественно оправданную паузу», встал и раскланялся уже как солист — сделав шаг вперед. Раздались аплодисменты. Хлопали дружно. Иван выделялся — молотил, подняв огромные ручищи дирижера над головой.
Концерт окончен. Семеро, громко переговариваясь, собрали бумаги и отправились в неизвестном мне направлении. В некотором недоумении пошел искать Олю. Она сидела в гримерке и делилась с филармоническими «кумушками» своими впечатлениями о только что происшедшем событии. Я застал момент, когда они одобрительно обсуждали галстук Ивана.
— Как прошла «Изольда»? — спросила участливо солистка.
— Все в порядке, — говорю, — умерла после пятого оргазма.
— Как? — притворно испугалась певица, — обычно это случалось с нею после третьего.
— Вот так, обстановка, наверное, располагала.
— Ой, девочки, какая она все-таки счастливая! — Оля сыграла женскую зависть для изумленных барышень. Те, не совсем понимая происходящее, очень заинтересовались и пообещали в следующий раз обязательно прийти «послушать и поучиться».
В этот момент в гримерку зашла секретарша и пригласила нас с Олей в кабинет директора, где заседал худсовет: «Следующим вопросом они будут обсуждать вас».
— Ты понял, какую я тебе рекламу создала, — шепнула Оля, покидая гримерку, — на следующем твоем выступлении будет вся филармония!
Не задерживаясь в приемной, сразу зашли в кабинет, где заседали «семеро». Наконец, я смог рассмотреть их как следует. Директор расположился на своем рабочем месте: за столом спиной к окну. Был доволен: улыбался и почесывался. По правую руку от него находился незнакомый мне человек в невзрачном костюме, в официальном — не для нарядности — галстуке. Он на секунду бросил взгляд в мою сторону, иронически улыбнувшись постным лицом. К директорскому столу были приставлены еще два — получалась буква «Т». Нас усадили по левую руку от директора напротив остальных участников заседания.
Председательствующий «животновод» начал обсуждение, сообщив, что программа, предложенная солисткой, была уже ранее прослушана худсоветом и получила заслуженно высокую оценку. «Сегодня мы услышали ее вновь, с другим аккомпаниатором. Думаю, а предварительно мы уже обменялись, — директор посмотрел на пятерых, напротив нас сидящих, — выскажу общее мнение: концерт, по крайней мере, хуже не стал. Поэтому Ольга Васильевна, мы Вас поздравляем, можете с завтрашнего дня приступить к столь успешной и высокоценимой публикой деятельности. А вот сольное выступлением концертмейстера, — добавил директор, — мы должны обсудить и принять решение о его тарификации. Попрошу членов художественного совета высказаться».