Валерий Храмов – Концертмейстер. Роман в форме «Гольдберг-вариаций» (страница 13)
Слово взял «Простомоисеич»:
— Хотя вопрос о солистке мы уже рассмотрели, — начал худрук с воодушевлением, — я все же хочу к нему вернуться и поблагодарить Ольгу Васильевну за сегодняшнее выступление, доставившее мне истинное художественное наслаждение. Спасибо Вам за вдохновение, за плодотворную работу, в том числе и по подготовке кадров профессиональных концертмейстеров. Хочу обратить внимание художественного совета на то, каких успехов добился наш новый сотрудник за столь короткое время — всего за две недели они создали дуэт, вполне готовый к серьезной и успешной концертной практике. Спасибо!
— Что Вы, — кокетливо отозвалась Оля, — молодой человек столь богато одарен и профессионально подготовлен, что мне и заниматься с ним не пришлось. Он все понимает с полунамека.
— Вы благородная женщина, — «Простомоисеич» прижал к груди обе руки, — я завидую вашему концертмейстеру! — Подчеркнув паузой истинность сказанного, худрук продолжил:
— Перехожу к обсуждению сольного выступления нашего нового артиста. Сразу скажу, искомую категорию он, несомненно, заслуживает. Но одно замечание о его выступлении у меня имеется. Да, — «Простомоисеич», улыбнулся во весь рот, обнажив желтые от постоянного курения зубы, — я хочу отметить в качестве недостатка излишнюю академичность исполнения. Вы играли превосходно, но, как на экзамене в консерватории. А у нас Вы солист и артист! Нужны мимика, жестикуляция, даже хореография. Ну почему вы так серьезны?».
Я воспринял вопрос как риторический и оставил без ответа.
— Вот этому — артистической свободе и, если хотите, раскованности, — Вы можете научиться у нашей замечательной Ольги Васильевны. И я думаю, — подвел итог худрук, — Вы этому у нее научитесь!
Поблагодарив худрука, директор дал слово хореографу, предварительно сообщив, что с мнением Ивана Сергеевича худсовет уже знаком: его оценка столь высока, что в присутствии артиста ее вряд ли целесообразно озвучивать.
— «Зазнается», — пошутил специалист по крупнорогатому скоту в завершении.
Получивший слово «танцор» присоединился «ко всему тому, что было сказано выше» и тоже порекомендовал усилить хореографическую составляющую моего выступления. Он даже не постеснялся продемонстрировать, как можно красиво снимать руки с клавиш.
Директор, поблагодарив плясуна, обратился к «члену обкома», который, казалось, с отстраненным безразличием ожидал окончания мероприятия. Но начальник, соблюдая политес, все же вежливо попросил его выступить.
Четверо из худсовета сидели рядом друг с другом, лишь «Сексот» отделился на расстояние стула, всем своим видом показывая особое положение, которое он занимает в культуре страны. Его внешность не соответствовала прозвищу — на «Сексота» он был похож, пожалуй, поменьше других присутствующих. Скорее, ему подходила кличка «дьячок» или, учитывая профессию — «регент». Его взгляд — тусклый и унылый — был направлен в бесконечность. Время от времени он вдруг наполнялся фанатичным огнем, а потом опять тускнел. Борода «сексота-регента» была редкой, с проплешинами, чуть кудрявилась. Лицо — морщинистым, какого-то светло-серого цвета.
— Хорошо, — отозвался «Сексот» на призыв начальника, — я, пожалуй, выступлю. Не хотел, понимаю, что все устали, но мне есть что сказать по части исполнения, и я скажу.
…. … …
Он встал и начал… издалека:
— Много лет назад, когда я был еще студентом, мне посчастливилось присутствовать на концерте и услышать, как замечательный пианист Лазарь Берман играет «Мефисто-вальс», — «Сексот» остановился и вопрошающе осмотрел присутствующих, дескать, вам, надеюсь, известно о ком идет речь, и убедившись, что известно не всем, улыбнувшись признался, — его интерпретация произвела на меня незабываемое впечатление. Вы, молодой человек, играли хорошо, но мне чего-то не хватило. Во время Вашего выступления и после него я сидел и думал — чего? Наконец, понял: Вам не удалось в должной степени раскрыть душу произведения (последние два слова «Сексот» произнес, акцентируя каждый слог).
Предупрежденный заранее, я вполне спокойно отнесся к выступлению руководителя казачьего хора. Но остальные присутствующие сияли от удовольствия и с готовностью поддакивали оратору. Убедившись во всеобщей поддержке, «Сексот» продолжил исполнительский анализ «Мефисто-вальса»:
— Вы играли виртуозно, но душа «Мефисто-вальса» не в виртуозности. В чем же она? Думаю, не ошибусь, если предположу, что душа его находится в глубине души венгерского народа, в которой отражается его трагическая историческая судьба! («Сексот» задрожал от прилива энтузиазма). Я настоятельно рекомендую изучить венгерские народные песни. И, возможно, своеобразие души этого народа раскроется Вам во всей ее полноте. Послушайте, как они поют, посмотрите — как танцуют! Вальс не венгерский танец. Вальс австрийский танец. Вальс крестьян-венгров заставил танцевать Мефистофель! — упомянув напоследок чёрта, «Сексот» неожиданно прервал вдохновенный рассказ и перекрестился. Взгляд его потускнел, он как-то сразу осунулся, постарел. Потом, поймав взором вопрошающий жест развеселившегося вместе со всеми директора, промямлил:
— Я согласен, что пианист может исполнять на концерте Ольги Васильевны сольный номер.
Сделав вывод, «Сексот» сел на место, всем своим видом показывая, что происходящее его больше не интересует.
Директор, едва сдерживая смех, предоставил слово мне.
Поблагодарив присутствующих за внимание и добрые слова, выразив особую признательность за прозвучавшую критику, я пообещал непременно учесть все ценнейшие советы в последующей работе.
На этом заседание закончилась. Мы вышли в приемную. К нам с Олей по очереди стали подходить участники мероприятия — с пожеланиями. «Отметились» все, кроме «Сексота», который куда-то вдруг заторопился и покинул нас не попрощавшись. Представитель отдела культуры и благодарил, и желал новых творческих успехов, и долго жал солистке руку, виновато улыбаясь. Оля смогла ответить достойно, сказав, что высокая оценка нашего труда отделом культуры — это то, что придает ей силы и …
Мне не удалось дослушать, ибо секретарь, извинившись, отвела меня в сторону:
— Вам нужно срочно подписать все протоколы. Где Вас потом буду искать? — добавила девушка.
Подошли к столу. Подписывал стоя, не читая. Когда закончил, секретарь на прощание пообещала сегодня же все оформить с тем, чтобы с завтрашнего дня мне начисляли уже другую зарплату — концертмейстера с правом сольного выступления на концерте. Поблагодарив, я пошел разыскивать Ивана. Нашел быстро. Верный друг поджидал меня за дверью приемной. Обнялись. Ваня признал, что наше выступление было действительно удачным:
— Я не ожидал, что Оля так встрепенется. Да, в искусстве нельзя все время воспроизводить одно и то же. Появился новый концертмейстер — и все стало свежее, ярче, а некоторые вещи даже увлекли. Поздравляю.
Поблагодарив друга, задал ему вопрос по поводу выступления «Сексота». Он выслушал и со смехом прояснил. Оказывается, первоначально, я действительно хотел сыграть на худсовете «Мефисто-вальс». Секретарь так и записала. Потом я изменил программу, но она — то ли по небрежности, то ли по забывчивости — не исправила. Так в программке и напечатали — «Мефисто-вальс». «Сексот» взял программку и стал по привычке мучиться по поводу «души произведения». Наверное, слишком глубоко задумался над проблемой и единственный из присутствующих не заметил изменения программы. «Ничего, — успокоил Иван, — зато он всех развеселил. Будет что вспомнить!».
Иван рассказал историю весело и беспечно, но чуть заметная хитринка, появившаяся вдруг на его лице, заставила меня усомниться в случайности произошедшей «подмены». Сделал вывод — «Нужно быть настороже, с филармонией не все так просто!»
Друг довел до парадного входа, открыл своим ключом дверь, пообещав и мне изготовить копию. Вышли на улицу, еще постояли-поговорили. Стали прощаться. В этот момент мимо нас прошел серенький человечек, сидевший на худсовете по правую руку от директора.
— Кто это? — спросил я Ивана.
— Ты понимаешь, филармония — концертная организация, куда ходят «большие люди», иностранцы, где работают артисты, жаждущие уехать на историческую родину, — начал было разъяснять Иван, но так и не закончив, замолчал на полуслове….
Я посмотрел в его погрустневшие глаза и понял, что он понял, что я все правильно понял.
… …. …
И вот началась моя концертная жизнь. Оля, будучи опытным организатором, все замечательно распланировала. Ноябрь-декабрь — «мертвый сезон». В санаториях отдыхают пенсионеры, а они любят «старинные русские романсы», т. е. — наш репертуар. Программу чуть изменили — незаметно, чтобы не было нареканий. Оля, давно зная администраторов на местах, «посоветовалась» с ними по этому поводу. Те, конечно, просили популярные романсы, вроде «Ямщик не гони лошадей…», и мы шли навстречу пожеланиям трудящихся. Мое соло тоже подредактировали: Вагнера сменил его антипод — Чайковский. Успехом пользовалась «Осенняя песня» из «Времен года».
Концертные площадки стали осваивать постепенно: сначала были близлежащие санатории в горах, потом — те, что подальше, и, наконец, пришла очередь Черноморского побережья. Оля умудрялась договариваться о нескольких выступлениях в одном месте, что давало больше времени для прогулок. Работа стала отдыхом, связанным с переменой места. Мы не надоедали друг другу, встречаясь в основном на концерте. Часто с нами ездил ее муж Сережа, и вдвоем они прекрасно проводили время. Иногда муж-пенсионер оставался дома — на хозяйстве. Оля не скучала. В клубах, где мы выступали, у нее были друзья-подружки. Они делились новостями, чаевничали, гуляли, благо для прогулок на территории санаториев были созданы все условия.