Валерий Храмов – Концертмейстер. Роман в форме «Гольдберг-вариаций» (страница 11)
По неопытности я не смог ответить ей в том же комплиментарном духе, но вышло неплохо. Поблагодарил за добрые слова и пообещал сделать все, чтобы оправдать ее надежды.
Худрук, был счастлив, казалось, весь стал улыбкой. Как заклинание, повторял:
— Ну, и славненько, и славненько. Ольга Васильевна, Вы прелесть!
Мы с солисткой покинули кабинет и остались вдвоем. Ольга Васильевна разузнала мои матримониальные обстоятельства и пригласила в гости с женой сегодня вечером. Я поблагодарил и смог, наконец, сформулировать пару комплиментов. Певица приняла их с понимающей улыбкой. Напоследок наговорила мне кучу приятных слов, написав крупными буквами актрисы, привыкшей раздавать автографы, адрес. Вот теперь-то, как я понял, вопрос о моей работе решен окончательно.
После того как мы расстались из кабинета вышел друг-Иван. Занялись делом. Он повел меня в отдел кадров оформляться. Пока шли, коротко инструктировал по поводу выступления на худсовете:
— Петь будете русскую музыку — Глинку, Чайковского. Аккомпанемент не сложный, поэтому для сольного выступления выбери что-нибудь виртуозное, но популярное. Лучше всего Листа. Ты, я помню, в консерватории играл «Изольду», «Мефисто-вальс». Повтори что-то одно, что лучше выходит. Готовься. — Озвучив инструкцию, Иван представил меня начальнице отдела кадров, и покинул нас, сославшись на неотложные дела.
Начальница, как нетрудно было догадаться, была по образованию юристом — закончила юрфак все того же сельхозинститута. Будучи специалистом по «колхозному праву», она еще студенткой проявила интерес к артистической деятельности — как и директор, играла в КВН — и после получения диплома смогла устроиться в филармонию. Разбираясь с моим трудоустройством, успела кое-что рассказать из того, что Иван утаил. Оказывается, Ольга Васильевна была очень влиятельной женщиной. Работая в филармонии с молодых лет, она завоевала сердца многих людей с должностью и со связями. С годами пылкость поклонников чуть поостыла, но ей удалось сохранить со всеми добрые отношения. Этим капиталом она умело пользуется — без злоупотреблений. Не будучи администратором, певица через своих знакомых оказывает серьезнейшее влияние на работу всей филармонии. Поэтому ее побаиваются и, конечно, очень хотят, чтобы она прекратила карьеру певицы. Возможность уйти на льготную пенсию у нее есть. Но ей никто не может этого предложить — боятся. Пытались использовать ее бывшего дурачка-концертмейстера. И он повелся, устроив скандал, но не помогло. Теперь ждут, что она сама выступит с инициативой, а они будут уговаривать остаться — «хоть на полставочки, хоть на четверть».
Я писал автобиографию, слушал болтливую юристку, качал головой, но вопросов не задавал, мнения своего не высказывал, был уже опытен — донесут.
— Вот здесь, товарищ артист распишитесь, — кадровичка подала мне напечатанный секретаршей документ, — я сегодня же отнесу приказ на подпись директору. Завтра жду Вашу «Трудовую книжку», — сказала она на прощание.
… … …
«Здравствуй, новая жизнь!»17
И вот опять я стал концертмейстером. И случилось это как бы само собой! Можно было отказаться, ведь был уже опыт и опыт негативный. Но отказываться не хотелось. Да, я опять концертмейстер, но я — другой концертмейстер! Я артист, у меня сольный номер, у меня шесть концертов в месяц, у меня гастроли (это сладкое слово — … «гастроли!»). И нет «художественного руководителя», нет педагога, который лезет со своими дебильными советами, нет экзаменов, уроков, обязательного присутствия — свобода! Академическая волынка закончилась, «педагогика» отодвинулась на второй план и сразу перестала раздражать. Я артист филармонии!
Вышел из здания и вдруг почувствовал запах осени, увидел красоту деревьев, почти освободившихся от листвы. Огляделся по сторонам и вновь залюбовался архитектурой старого города, которую давно перестал замечать…. На крыльях свободы и радости устремился домой. С порога, испугав годовалую дочь, стал бурно, рассказывать о событиях сегодняшнего дня, о новой жизни, которая нас ждет. Жена поняла лишь то, что случилось что-то очень-очень хорошее, и мы впервые за последние два года идем в гости!
Вечером таксист повез нас по указанному певицей адресу — на дачу. Это был дом на берегу реки, с садом, бассейном, а гостиная была обклеена шелковыми обоями. Жена шепнула — «неужели мы тоже так будем когда-нибудь жить!». После угощений, веселых разговоров о будущих концертах мы стали совсем друзьями. Солистка просила называть ее Олей, дабы не подчеркивать мешающие совместному творчеству возрастные особенности нашего дуэта… Уходить не хотелось, но дочь нужно было укладывать спать. Стали прощаться. В последний момент, когда такси уже прибыло, Оля вдруг «вспомнила главное» и вручила мне папку с нотами произведений, которые подобрала для выступления на худсовете.
Две недели я жил в атмосфере непрекращающегося счастья. Жена, побывав в гостях и увидев, как живут артисты филармонии, безоговорочно поддержала мой поступок. Романсы, подобранные Ольгой, были приятны и для слуха, и для пальцев, «выучились» после нескольких просмотров. Уже через два дня мы репетировали всю программу. «Сопрановый» голос солистки был хоть и не большим, не оперным, но глубоким, с обертонами, очень тонко выражающим игру чувств.
Мы перешли «на ты». От наших проб-репетиций Оля была в восторге и призналась:
— Мне хорошо поется с тобой. Как будто выступаем всю жизнь.
В нотах, которые я получил в первый день знакомства, обозначались «особенности» Олиной трактовки текста. Были отмечены и погрешности, которые возникли, вероятно, случайно, но стали для певицы привычкой. Я не стал возражать и «грешил» вместе с нею. Оля была благодарна, ибо певцам трудно переучивать. Только начнут исправлять — все рассыпается, путают слова, ноты… Поэтому оставил все как есть, как сложилось — ради артистической уверенности, сценического самочувствия.
Характер у певицы был замечательный. Никаких капризов, истерик. Она была вполне образована. В отличие от большинства вокалистов могла заниматься сама. После трех репетиций решили — достаточно. Попробовали программу на сцене, в костюмах, как на концерте. Оля «проверила акустику», я — рояль… И стали ожидать заседания худсовета.
… … …
За день до мероприятия, как было условлено, мы встретились с Иваном на «нейтральной территории». Напротив филармонии был ресторан, существующий еще с дореволюционных времен. В нем, как рассказывали, устраивали банкеты по случаю выступлений в городе знаменитостей — Скрябина, Рахманинова, Шаляпина. Поэтому в филармонии сложилась традиция: перед важными концертами — для удачи — посещать сие заведение.
Получив аванс, захотел заблаговременно «заказать столик», но мне сказали: «днем — все свободно». Зашел за Иваном, а он для меня был «свободен всегда!». Пересекли улицу, поднялись на третий этаж. Действительно, в зале никого не было. «Ну и славно, — подумалось, — поговорим без свидетелей».
Сели, выпили по чуть-чуть за встречу. Я тут же налил еще, взял стаканчик и хотел произнести тост, но Ваня остановил и без предисловий начал рассказ-наставление:
— Тебе не надо беспокоиться. Все уже решено. Мероприятие носит чисто формальный характер. Но форму соблюсти нужно, — Иван обозначил значимость сказанного жестом и продолжил. — Будут присутствовать директор, худрук, представитель отдела культуры. Должны быть и руководители наших концертных коллективов, но «цыгане» на гастролях, поэтому явятся только руководитель казачьего хора и «танцор». Директор будет вести мероприятие и произнесет заключительное слово. Худрук одобрит и сделает несколько пожеланий по поводу сценического воплощения шедевров русской музыки. Представитель отдела культуры выступит с пожеланиями новых творческих достижений и отметит важность эстетического воспитания трудящихся и патриотическую направленность программы. Не волнуйся. У Ольги Васильевны в администрации «все схвачено», а наше начальство зависит от местной власти, ведь филармония учреждение бюджетное, дотационное. А вот казачий руководитель, — Иван сделал театральную паузу, — это особый случай. Расскажу. Но прежде выпить необходимо!
Нужно признать, что слова друга меня не слишком расстроили, но ощущение счастья, в котором я пребывал последние дни, улетучилось. Ваня поднял стаканчик, подбодряюще подмигнул, и мы выпил. Водка не улучшила настроение — согрелась в ладони и приобрела неприятный запах. Иван, не обращая на это внимание, продолжил:
— Казак входит в качестве члена в руководящие органы нашей партийной власти. За глаза его зовут «Сексот». Кличку эту заслужил в детстве. Он рос в станице. Записался в самодеятельность. Научился играть на гармошке. Стал петь казачьи песни. Пели славно, но сопровождение хромало: инструменты старые, да и тех явно не хватало, чтобы достойно сопровождать ребячий ор. Дело было перед войной. Жили скромно. Но верили в товарища Сталина. У будущего «Сексота» была особая вера, подкрепляемая сходным происхождением: отец — сапожник и пьяница.
— Казак-сапожник? — изумляюсь.
— Не удивляйся, у нас в филармонии и «маршал-повар» имеется, — с улыбкой успокоил Иван. — Слушай дальше. Наш «пионер-герой» не нашел ничего лучшего, чем написать письмо-жалобу «лучшему другу советских пионеров» — Сталину. Дескать, он хочет заниматься искусством, а хорошего баяна в клубе «нема». На беду, мимо станицы проходила железная дорога, была станция. В то время письма-жалобы Сталину по почте не доходили. Местные власти такого не могли допустить — отслеживали, перехватывали, принимали меры, соответствующие реалиям времени, как говорили — «вплоть до расстрела». Поэтому, дабы облегчить высшему руководству общение с трудящимися, на поездах устанавливали специальные ящики, которые прямо доставляли письма в Москву, Сталину. Наш пострел обманул станционного милиционера, изловчился и опустил донос в вагонный ящик. Письмо дошло. Приехала комиссия, разобрались: забрали кого надо, посадили куда нужно. О том, появились ли новые инструменты в колхозной «самоделке», история умалчивает.