Валерий Гуров – Прошка-Паровоз 2 (страница 6)

— Впрочем, согласен, – продолжил Мальцов, – я веду себя не как радушный хозяин. Держу гостя на пороге, — вот так, с вальяжностью, он перехватил инициативу, плавно увлекая Скорнякова к резным дверям особняка. — Прошу в дом. Я распоряжусь подать закуски. У меня есть отменный коньяк, на днях доставленный прямиком из Парижа. А если желаете освежиться с дороги — велю откупорить отличное французское шампанское.

В прохладном холле Скорняков, наконец, взял себя в руки, внутренне подобрался и перешел в наступление.

— Обычно шампанским принято что-то праздновать, Сергей Иванович, — с легким вызовом ответил он, глядя прямо в глаза магнату. — Может быть, вы скажете, какое именно событие мы могли бы сегодня отметить?

— Ваш приезд в мою скромную обитель — уже достаточный повод, чтобы начать утро с бокала игристого вина, — мягко, не моргнув глазом, польстил Мальцов.

Однако Скорняков был калачом тертым и нисколько не обольщался. Он прекрасно понимал: всё это елейное гостеприимство — абсолютно напускное. Хитрый лис Мальцов с первых секунд начал плести свою паутину, стараясь расслабить гостя, затуманить ему разум и сбить с толку, чтобы в безраздельно владеть всем ходом предстоящих торгов.

Внутреннее убранство дома Мальцова представляло собой любопытное зрелище. С одной стороны, гостиная отдавала купеческим размахом: напускная, тяжеловесная роскошь граничила с безвкусицей. С другой стороны, чувствовалось, что хозяин периодически одергивал сам себя, стараясь не так откровенно выставлять напоказ свое несметное богатство.

В центре залы, например, громоздилась основательная французская мебель, обитая мягким, кричаще-ярким бархатом. Но в углу, у огромного окна, было совершенно иное, современное и обставленное с безупречным европейским вкусом пространство: изящные итальянские плетеные кресла и легкий светлый столик.

Скорняков, окинув взглядом этот уголок, мысленно ухмыльнулся. Он прекрасно знал, что калужские или тульские умельцы могли бы сплести мебель ничуть не хуже заморской, а то и лучше. Но фокус заключался в том, что этот гарнитур был заказан Мальцовым в Италии и доставлен в Россию с особой, маниакальной тщательностью, под охраной, исключительно ради статуса.

— Итак, — дождавшись, когда бесшумный слуга разольет коньяк по бокалам, а экономка расставит на столе блюдца с пирожными и шоколадом, начал Мальцов. Слуги исчезли, плотно притворив за собой двери. — Что же привело вас ко мне? Если это лишь дружеский визит, то я весьма польщен. Мы могли бы отлично провести время, а к обеду изволим съездить в ресторацию. Впрочем... думаю, нам есть что обсудить и помимо светских новостей. Особенно если вы не собираетесь до конца дней своих прозябать на том беспокойном месте, которое доверило вам министерство. Не пора ли, Илья Александрович, свить собственное, надежное гнездо?

Скорняков замер, едва не расплескав коньяк. Он был ошарашен тем, насколько метко, прямо в душу заглянул ему этот человек. Откуда Мальцов мог знать о тех потаенных чаяниях, которые в последнее время изводили начальника мастерских, заставляя его скрежетать зубами по ночам?

— Возможно, Сергей Иванович... Вполне возможно, — глухо отозвался Скорняков, стараясь не выдать волнения.

Они выпили. Коньяк обжег горло благородным теплом. Чтобы занять руки и скрыть нервозность, Илья Александрович взял из хрустальной вазочки конфету. Будучи абсолютно уверенным, что в таком доме подают исключительно бельгийский шоколад, он с наслаждением откусил половину.

— Представляете, а ведь это наш, русский шоколад, от Эйнема, — вдруг усмехнулся Мальцов, внимательно наблюдая за гостем. — Оказывается, и в нашем отечестве умеют делать вещи достойно, если взяться за дело с умом.

— У меня на заводе... — начал было парировать Скорняков, но хозяин тут же поднял ладонь.

— Позвольте, Илья Александрович. У вас не завод, а всего лишь казенная мастерская. Настоящий “завод” — как раз таки у меня. Будьте любезны, давайте называть вещи своими именами.

Мальцов произнес это с приторной, мягкой улыбкой, но интонация его была такой ледяной, словно он зачитывал собеседнику смертный приговор.

— У меня в мастерских... — Скорняков осекся, глубоко вдохнул и мысленно махнул рукой.

Он кристально ясно понял: переиграть Мальцова в словесной дуэли, на его же поле, за этим изящным итальянским столиком — невозможно. Пора было бросать карты на стол. Скорняков пошел ва-банк.

— Впрочем, к чему всё это жеманство, Сергей Иванович. Лучше прочтите вот это.

Он вытащил из внутреннего кармана сюртука свернутый лист и толкнул его по гладкой накладной столешнице к хозяину. В бумаге были подробнейшим образом изложены не просто домыслы, а железные факты тайной и весьма грязной противоправной деятельности структур Мальцова.

Сергей Иванович развернул лист. Читал он медленно, и с каждой строчкой его породистое лицо неуловимо мрачнело. Хозяину усадьбы стоило огромных усилий совладать с собой. На самом деле, Мальцов даже не вникал в столь мелкие технические детали, которые были описаны в доносе. Будучи человеком осторожным, он лишь отдал приказ своему верному цепному псу — некоему Буримову — «решить проблему» с конкурентами, пообещав щедрое вознаграждение. Магнат прекрасно осознавал, что Буримов — бандит, и действовать будет бандитскими методами. Вот только Сергей Иванович рассчитывал, что исполнитель этот окажется осмотрительным достаточно, чтобы не оставить следов. А тут... все факты лежали на столе, словно на блюдечке.

Мальцов медленно опустил бумагу. Взгляд его стал тяжелым, свинцовым.

— Я ни за что не поверю, Илья Александрович, что такой умный человек, смотрящий вдаль и пекущийся о собственном благополучии, решил начать со мной открытую войну, — голос Мальцова звучал тихо,но таил в себе грозную, стальную решимость.

Скорняков выдержал этот взгляд не моргнув глазом. Уголок его рта пополз вверх в хищной усмешке.

— А это, Сергей Иванович, будет зависеть исключительно от того, что именно вы сможете мне предложить за эту бумагу.

Напряжение, висевшее в комнате, вдруг лопнуло. Лед в глазах Мальцова растаял, уступив место откровенному, оценивающему блеску капиталиста.

— Думаю... мы с вами договоримся, — расплывшись в широкой, понимающей улыбке, ответил промышленник.

От автора:

Глава 4

Калуга

10 мая 1887 года

Скоро, под пристальным контролем со стороны инженера и взглядами работяг, я шагнул в полумрак парового отделения. Здесь все еще пахло горячим металлом, машинным маслом и острой гарью – вся эта смесь у любого заводского вызывала подспудную досаду и тревогу. В тишине остановленного сердца завода мои шаги гулко отдавались от высоких сводов.

Я подошел к искалеченному золотниковому механизму. Стальной лом все так же торчал между разбитыми шестернями. Орудие преступления, брошенное в спешке. В будущем бандиты, наверное, чуть более предусмотрительные.

Я склонился над ним, прищурившись. В тусклом свете газового рожка, пробивающемся сквозь закопченное окно, металл матово поблескивал. Тот, кто вбивал этот лом, делал это с яростью, вкладывая весь вес, всю силу натруженных рук. Он неизбежно должен был оставить следы — ту самую смесь пота и естественного жира, что хорошо научились идентифицировать в двадцать первом веке, кажущемся отсюда неизмеримо далёким.

Ничего, ничего. Никаких тут специальных порошков и сканеров нет, но что-то же есть. Оглядевшись, я заметил на верстаке у стены жестянку с тончайшей графитовой смазкой — почти невесомой черной пудрой. То что нужно.

— Господа, только не мешайте, — я обернулся к одному из своих конвоиров.

Ну или как можно было назвать Рудольфа Карловича, какого-то мужика, тоже в костюме, наверное, инспектора другого цеха, и двух, стоящих за ними, эрастов. Вот же... словно по дресс-коду набирают сюда сотрудников, управленцев среднего звена. Оба пухлые. Правда второй кажется безобидным и смотрит на происходящее, как в кино остросюжетный фильм. А второй... настоящий... три четырнадцать Эраст. Если что, то три четырнадцать – первые цифры числа “Пи”.

— Мне нужен лист чистой белой бумаги и самая мягкая кисть, какую можно найти. Если кисти нет — чистую пуховку или хотя бы кусок сукна почище, потоньше, – сказал я.

Молчание. Естественно, никто не шелохнулся. Такой конвой... прям, как у принца.

— Эраст! Бегом! В твоем хозяйстве поломка! – приказал, да так, что оставалось только леща прописать, инженер.

Свин недоуменно моргнул, но тяжелый взгляд ведущего инженера, заставил его сорваться с места.

Через пару минут требуемое было у меня в руках. Я действовал с ювелирной осторожностью. Набрав на кончик кисти немного графитовой пыли, я начал легко, едва касаясь, обмахивать толстую рукоять лома. Я прекрасно помнил, как схватился за него, и обрабатывал другие места. Раз. Другой. Ну, давай!

На глазах у замерших в дверях инженера и рабочих матовая сталь начала покрываться темным узором. Я чуть отодвинулся, чтобы всем здесь стало видно.

— Господи Иисусе, — выдохнул, приглядевшись, второй смотритель соседнего цеха, крестясь. — Колдовство какое-то...

На металле проступил четкий, жирный отпечаток ладони и, что самое главное, великолепно сохранившийся оттиск большого пальца. Тот, кто орудовал ломом, имел одну страшную, неопровержимую особенность: папиллярный узор его большого пальца был грубо перечеркнут глубоким, застарелым шрамом в форме кривого полумесяца. Этот шрам разделил отпечаток на две будто бы рваные половины.