Валерий Гуров – Прошка-Паровоз 2 (страница 7)

— Готово, — тихо сказал я и снова приблизился.

Взял кусок бумаги, аккуратно, чтобы не смазать графит, прижал его к отпечатку, а потом с силой прокатал провёл по нему кулаком. Сняв лист, я получил идеальное, контрастное изображение. Черная печать предательства на белом фоне.

Я вышел из котельной, держа лист перед собой, как щит. Толпа загудела, вытягивая шеи. Эраст презрительно скривил губы, но в его поросячьих глазках мелькнула тень неуверенности.

— Господин главный инженер, — мой голос разнесся под сводами цеха. — Диверсант оставил здесь свою визитную карточку. Вот она. Узор кожи на пальцах не совпадает ни у одного человека в мире. Значит, это верная примета: у нашего преступника на правом большом пальце есть глубокий шрам полумесяцем. И если вы хотите сказать, что виновен я, то докажите это — мой голос гулко разносился под высокими, закопченными сводами мастерской, легко перекрывая отдаленный лязг металла. — Я же не готов ходить без вины виноватым.

Я замолчал, выдерживая паузу, и в упор смотрел на инженера. А потом добавил потише:

— Презумпция невиновности называется.

Тот стоял напротив, машинально вытирая перемазанные в мазуте руки куском грязной ветоши, и просто хлопал глазами в искреннем, неподдельном недоумении. Мой тон действительно звучал менторски — серьезно, до зубовного скрежета деловито. Так говорит человек, который абсолютно точно знает цену своим словам. Профессор столичного университета на лекции, не иначе.

Правильно, так я и хотел. Нет, я не забыл, что смотрюсь пацаном – теперь мне необходимо было их шокировать. Выбить почву из-под ног. Показать, что я не лыком шит и за себя постоять сумею. Пусть физически я пока не могу ответить, хотя и этого в будущем не исключаю, но словом пригвоздить — это и теперь запросто.

— Занятно... — Инженер медленно опустил ветошь. Он чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к работе сложного механизма, и прищурился сквозь круглые стекла очков, покрытые тончайшей угольной пылью. — Вижу-то я перед собой заморыша малолетнего, в чем душа держится... А вот слышу почему-то преподавателя столичного инженерного института.

— Читаю много. Любознательный от природы, — я позволил себе легкую, чуть снисходительную улыбку. — А еще — где что услышу и уловлю, то в голове сразу переосмыслить могу. Кто знает, может быть, перед вами сам Михаил Васильевич Ломоносов. Его реинкарнация.

Шок. Причем абсолютный. Я почти физически ощутил, как повисла в воздухе густая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным шипением остывающего пара из чрева огромного черного локомотива, стоявшего на путях.

И этот шок читался не только на лице инженера. Чуть в стороне, метрах в десяти от нас, у клепаного бока тендера, стояли и нервно шептались между собой Эраст и Рудольф — их дорогие сюртуки казались совершенно чужеродным пятном среди чугуна и угольного шлака. Но смотрел я не на них.

Там стояла она. Моя учительница.

Элеонора Рудольфовна. Настоящая красотка. Тонкая, изящная, в строгом, но идеально сидящем темном платье, она выглядела здесь, среди грязи, копоти и тяжелого запаха креозота, как диковинный цветок. И это сбивало с толку.

А может, напротив — именно ее присутствие будоражило кровь, побуждая меня вести себя настолько вальяжно, с таким откровенным, дерзким вызовом. Мое поведение казалось настолько странным и необычным для мальчишки, что даже инженер — а по его въедливому взгляду было ясно, что человек он дотошный и умный, — забыл о гневе.

Он явно заинтересовался и теперь хотел посмотреть, что же из всего этого спектакля выйдет. Я видел перед собой человека, который действительно радеет за свое дело. Не просто отрабатывает жалованье, работая на карман, а служит от души, ради удовольствия и неутолимой жажды познания механики.

Но вышло теперь, что говорил я инженеру, а смотрел на нее.

Широко распахнутые глаза Элеоноры Рудольфовны блестели в свете лучей, пробивающихся сквозь мутные окна под крышей и оживляющих танец множества пылинок – угольных, древесных. Не знаю точно, почему она пришла сегодня на завод. Скорее всего, из банального женского любопытства. Слухи о том, что в главной паровозной мастерской Калуги произошло серьезное ЧП, наверняка уже расползлись по булыжным мостовым города, обрастая самыми нелепыми подробностями. Такое шило в мешке не утаишь. Наверное, Элеонора – девушка сердобольная, вот и заглянула узнать, все ли целы из её учеников.

Между тем мне нужно было развивать успех и приводить новые технические доводы в свою защиту.

— Господин ведущий инженер... — начал было я, собираясь перейти к сути поломки.

— Нет, постой-ка, — инженер вдруг шагнул ко мне, его глаза загорелись сухим академическим блеском. — Ты мне вот что скажи: что такое «реинкарнация»? И откуда ты вообще таких слов набрался, шельмец?

Я мысленно чертыхнулся. Увлекся эффектом, зря вообще помянул Ломоносова.

— Перевоплощение души после жизни, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. И тут же добавил, меняя тон на предельно собранный: — Но, если вы позволите, господин главный инженер, я вам об этом поподробнее потом объясню. И не только это, но, например, как сделать сцепку между вагонами гибкой.

— Я уже устал удивляться, – сказал он.

Я постарался как можно более деликатно, но твердо вернуть ситуацию в нужное, практическое русло. Нужно было ковать железо, пока оно горячо.

— А то мы сейчас с вами вместо осмотра котла будем о философии разговаривать, о буддизме и прочих заморских «измах», пока у нас тут на заводе всё окончательно не встанет. Вы ведь не за этим меня слушаете?

Признаться честно, в глубине души я понимал, что ступаю по очень тонкому льду. Я не мальчик – но и не профессор, не инженер. Просто в своей прошлой, будущей жизни я обладал тем, чего эти люди были лишены — доступом к неисчерпаемому океану информации. У меня там были не только тысячи книг, но и интернет — этот великий и ужасный источник как вселенского зла, так и безграничного добра, а еще телевидение, документальные фильмы, лекции.

Моя голова до самой смерти работала без остановки, впитывая информацию как губка. Здесь же приходилось выезжать исключительно на эрудиции, логике и остатках той, прошлой памяти.

Да, я собирался подниматься шаг за шагом, осваивать этот мир, будто географ или геолог – неизведанные дали. Но теперь уж прыжок совершён, и отступать некуда.

— Господин инженер, давайте отбросим философию и обратимся к голым фактам, — я сделал шаг ближе к огромному, остывающему локомотиву. — Вас не смущает одна крайне важная деталь? Котлы сегодня утром были холодными. Совершенно холодными.

Я выдержал паузу, позволяя собеседнику осмыслить сказанное, и продолжил:

— Правильно ли я понимаю устройство работы паровозной мастерской? Котлы в паровых машинах такого класса могут быть холодными, то есть полностью погашенными, только в нерабочий, праздничный день. Во всё остальное время, чтобы поутру не тратить долгие часы и тонны угля на их растопку и доведение давления до рабочего, их не гасят полностью, а поддерживают работу «на малом огне», оставляя под парами. Верно?

Инженер нахмурился. Угольная пыль на его лбу собралась в полосы. Он медленно перевел взгляд на молчащие стальные громадины, затем снова на меня. Шестеренки в его голове явно закрутились с новой скоростью.

— Ты хочешь сказать, что к этому готовились еще вчера? — в его голосе сквозило уже не раздражение, а профессиональная догадка.

— Так и есть. Их намеренно загасили с вечера, чтобы к утру металл полностью остыл, — кивнул я. — Господин ведущий инженер, я убедил вас в том, что хоть несколько понимаю суть происходящего в этих стенах?

Вот оно, вот для чего мне нужно было заставить их всех замолчать, впасть в онемение. Вот почему я стремился не просто вставить слово, а хорошенько их встряхнуть.

— Да, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес он. А затем его глаза недобро блеснули сквозь стекла очков: — Как и в том, Прохор, теперь я абсолютно уверен, что ты в мельчайших деталях знал, как именно можно испортить эти котлы.

— Знал. Как и любой мало-мальски начитанный человек, понимающий законы физики, — парировал я, не отводя взгляда. — Но если бы я действительно планировал подобное преступление, я бы уж точно не стал действовать таким, простите, топорным способом. Да вы и сами подумайте: если я останавливал котлы еще вчера вечером, подготавливая диверсию, зачем мне было крутиться здесь сегодня утром? К тому же я видел убегающую фигуру, это раз. А меня самого в момент аварии видели в заводском управлении, это два. У меня есть алиби.

Всё время, пока я выстраивал линию защиты, мне был невероятно приятен взгляд Элеоноры Рудольфовны. Она, вроде бы, скромно держалась в стороне, но, разумеется, привлекала к себе всё внимание. Из-за этого я вдруг поймал себя на неожиданной, удивительно острой мысли: я начинаю ревновать.

В огромном цеху не было ни одного работяги, который бы не глазел на нее, пусть и украдкой, из-под перемазанной сажей кепки или старого платка. Да и как тут не глазеть? Она казалась сказочным видением, случайно забредшим в преисподнюю. Точеная фигурка, затянутая в строгую ткань без узоров, милое, чистое лицо, темные локоны... Настоящий ангелочек. Причем ангелочек с весьма любознательным носиком, которым она сейчас водила из стороны в сторону, стараясь не упустить ни единого слова из нашего с инженером технического поединка.