Валерий Генкин – Завещание беглеца (страница 26)

     - Это еще как?

     - А вот так. Я ведь воспитанный человек, Ник. Я улыбнулся  мисс  Сэлли. Ну сделал ей какой-то комплимент. Так этот  псих  сказал,  что  повесит  мои челюсти на заборе, если увидит меня в миле от мисс Эдвардс.

     - На Дика грех обижаться. Чудесный и  справедливейший  человек.  А  что горяч - так это мне даже нравится.

     - Эх, Ник, хороший  ты  парень.  Только  с  тобой  и  можно  поговорить по-человечески.

     - Брось, Лэрри. К тебе здесь все неплохо относятся.

     - Рассказывай! Ну ладно, я ведь не жалуюсь. Вот что. Есть одно дело,  я хотел бы посоветоваться, а обратиться не к кому. Может,  найдешь  время  для разговора? Только не на ходу, дело серьезное.

     - Знаешь что, давай сегодня попозже. Я съезжу в город и вернусь часов в восемь. Идет?

     - Идет, - Шеннон улыбнулся, и Николай подумал  вдруг,  что  никогда  не видел его улыбающимся. Когда  Добринский  уже  открыл  дверь  в  холл  перед кабинетом Кройфа, до него донесся голос Лэрри: "Спасибо!"

     - Тимоша, я принес, что ты просил - Франциска Ассизского и Ботанический атлас.

     - Спасибо, Коля.

     - Я знаю, зачем тебе атлас, - сказал Николай, изобразив хитрую мину,  - хочешь в деталях изучить растения, которыми будут зарастать наши города.

     - Что-то в этом роде, - ответил Тим, - я разделяю твой юмор, Коля.

     Николай вложил диск в гнездо.

     - Читай, мой друг. Изучай. Совершенствуй.

     - Непременно. Но, между прочим, Коля, я хотел бы  вернуться  к  нашему разговору о Платоне. Это возможно?

     Николай глянул на часы - без четверти восемь. Пора было идти  к  Лэрри. Интересно, что это за серьезное дело, о котором тот упоминал.

     - Я еще вернусь, Тимоша.

     В лаборатории было тихо. Добринский пересек холл,  заглянул  в  кабинет Кройфа, потрогал зачем-то клюшки для гольфа. Потом вышел в коридор и  открыл дверь в комнату, где стоял контрольный стенд.  Никого.  "Где  же  Шеннон?  - подумал Николай. - С  кем  он  сегодня  дежурит?  Со  Стивом,  кажется".  Он автоматически бросил взгляд  на  приборы  -  подрагивает  стрелка  на  шкале скорости клеточного деления, но вроде  все  в  порядке.  Мысленно  он  начал проигрывать варианты предстоящего диалога с Тимом. Ну что ж,  Платон  -  это неплохо. Именно на этом поле  можно  найти  одно  из  уязвимых  мест  в  его построениях: Тим привык вовлекать в свои высказывания преимущественно  общие понятия - универсалии. Ведь по сути он живет в мире идей,  сконструированном Платоном, в мире сущностей вещей, независимых  от  вещей  единичных.  Вот  и получается, что  человечество  для  Тима,  как  и  для  Платона,  существует независимо от людей, от каждого человека. Легко в таком  случае  планировать "акции" в отношении всего человечества - перестройка коллективного  сознания и тому подобное. Ведь это у человечества, а  не  у  отдельных  знакомых  ему людей. Так рассуждали все утописты прошлого.  Но  сколько  же  они  угрохали конкретного народа.

     Николай вернулся к пульту Тима и присел.  От  усталости  слегка  резало глаза, и зеленое поле индикатора  приятно  успокаивало.  По  Платону,  можно мыслить о  таких  сущностях,  которые  не  даны  нам  в  чувственном  опыте. Достаточно представить себе, например...

     - Представьте себе, например, число песчинок на этом берегу, -  плавное движение руки указало на убегающую вдаль серо-желтую полосу влажного  песка, и взгляд Николая оторвался от нежной зелени  миртовой  рощи.  -  Представьте фиговое дерево или холм. Не тот, который мы сейчас видим перед собою, а холм вообще, как бы не существующий, но родственно равный всем холмам  на  свете. Для  того,  чтобы  существовали  подобные  мысли,  должны   существовать   и соответствующие им объекты. Они суть общие понятия, идеи. Есть  идея  холма, идея  фигового  дерева.  Но  идеи  блага,  истины,  красоты  -   вот   сущие реальности. - Бородатый курчавый человек в белом хитоне, схваченном на плече серебряной пряжкой, светлыми спокойными глазами посмотрел на Николая.

     - Не люди ли придумали эти идеи, Платон? Не люди ли оперируют ими?

     "О Господи, я кажется просто жалкий  номиналист",  -  подумал  Николай. Волны мерно ударяли в берег, на секунду возникала и таяла пронзительно белая молния пены. На холме стоял беломраморный  храм.  Шесть  кариатид  западного портика смотрели в море, второй портик открывался им навстречу.

     - Где я? - спросил Николай.

     - Мы в Пирее,- коротко ответил Платон и без паузы продолжал:  -  Людям, как, впрочем, и животным, - он сделал многозначительный жест,  подняв  перед собой палец, - свойственно  стремление  обратить  свою  смертную  природу  в бессмертную, идеальную. Я готов принести человека, его счастье, его  свободу в жертву государству. Точно так же готов я пожертвовать каждым смертным ради общего государства всего живущего - природы...

     - Но ведь это Эрехтейон. А он, насколько я понимаю, в Афинах!  При  чем же здесь Пирей? - воскликнул Николай.

     - Да ты меня не слушаешь. Ты, видно,  утомлен  дорогой,  и  мысли  твои рассеяны. Спеши в Афины, я понимаю  твое  нетерпение:  попасть  сюда  в  год Великих Панафиней  и  пропустить  облачение  Девственницы  в  пеплос  -  это невозвратимая потеря. Я помню свои первые  Панафинеи.  Лишь  блеснула  заря, двести мужчин в белых хитонах подняли на плечи ладью, с мачты которой свисал желтый плащ. Лучшие вышивальщицы города трудились  над  ним.  С  мастерством Арахны изобразили они  на  пеплосе  сцены  гигантомахии:  Геракла,  разящего гигантов своими стрелами; Порфириона, срывающего с Геры  покрывало;  Эврита, сраженного тирсом веселого Диониса; саму Афину,  остановившую  бег  могучего Энкелада и придавившую его Сицилией. Юноши и девушки гнали овец  и  коров  с вызолоченными рогами - под жертвенный нож. А вокруг стояли  тысячи  рабов  и иноземцев - таких, как ты, - с дубовыми ветками. А потом  пеплос  вплывал  в Парфенон на руках жриц и укрывал богиню своими складками на четыре года,  до следующих Панафиней. И мы пировали у алтарей, где дымилось жертвенное  мясо. И головы наши венчали дуб и мирт.

     Мирт. Белый хитон еще слабым пятном виднелся на зеленой стене  миртовой рощи, потом исчез. Николай ощутил легкую резь в глазах,  поле  зрения  вдруг ограничилось рамкой. Он понял, что перед ним -  экран  индикатора.  По  мере того как мозг освобождался от видения, Николаем овладевало  смутное  чувство неудобства, вызванное почти неуловимым различием в том, что он  видел  перед собой, и знакомым ему пультом лаборатории. Прошло несколько  секунд,  прежде чем он понял, что на пульте отсутствует транспарант "Тим". Николай встал. Он находился не в лаборатории. Он был в библиотеке,  расположенной  в  соседнем здании, в ста шагах. "Надо зайти к Тиму, посмотреть,  что  там",  -  подумал Николай. Он вышел из библиотеки.  Крупные  звезды  на  предрассветном  небе. Огромная, хотя и ущербная луна. Любуется ли ею Ватанабэ? Вместо  того  чтобы свернуть вправо к аллее, ведущей в лабораторию, Николай равнодушной походкой направился к стоянке.

     - А ведь нас вполне могут продать. Люди так нестойки.

     - Могут, - согласился  гроссмейстер.  -  Но  рецепт  от  сей  опасности прост - не следует слишком уж прятаться и скрывать свои планы. Знаете, в чем причина неудач и падения многих  тайных  организаций  прошлого,  даже  очень влиятельных? Они были чересчур скрытны. Так глубоко законспирированы, что  о них никто не знал. Такой вот магический парадокс: если их никто не замечает, значит их нет вовсе. Потенциальное небытие превращается в актуальное. На чью же долю выпал наибольший успех? Ну-ка ответьте  мне.  Смелее...  Молчите?  А ведь это просто. Разве молодой  вождь  национально-социалистической  рабочей партии германского народа скрывал свои планы? Упаси Боже! Он  трубил  о  них всему миру. И в созданной дымовой завесе истинные  свои  цели  замечательным образом сохранил в тайне. Вот у кого можно и даже нужно учиться. Но особенно важно не повторить последовавшие затем роковые ошибки. Впрочем, есть и более яркий пример. Кремлевские большевики. Этих ребят уже почти позабыли, а  зря. Ох, зря. Вот кто был истинными мастерами власти.

     Заметив гримасу удивления на лице писателя, гроссмейстер чуть раздвинул губы в улыбке.

     - Мой дорогой Фолл, я вижу, вы все еще в плену пропагандистских догм. А ведь стойкость этих химер означает лишь одно - русские коммунисты так  ловко замаскировали свои подлинные цели, что до сей поры мало кто в этом понимает. А скажи  я  здесь  и  сейчас,  что  истинной  их  задачей  было  уничтожение человечества, что вы мне ответите?

     - Это слишком, монсеньор, - Фолл тоже сделал попытку улыбнуться.

     - Что ж, давайте посмотрим. - Гроссмейстер был величественно спокоен. - Начнем с простого: прежде  всего  большевики  заново  открыли  забытую  было древнюю формулу - чем больше ты убиваешь, тем крепче твоя  власть.  Вот  вы, Фолл, умный человек, а детально изучить русскую историю двадцатого века  так и не собрались. Слепота, Фолл, слепота.  Вы  когда-нибудь  считали,  сколько народу укокошили большевики? Да бедный Адольф Гитлер  мог  от  зависти  лишь сжимать свои сухие кулачки. Если хотите, коммунисты часть работы за нас  уже проделали - еще в прошлом веке. О цифрах чуть позже. Вопрос о власти, как вы понимаете, есть вопрос главный. Так обратите же внимание:  первое  поколение большевиков держало власть в своих  руках  до  самой  смерти.  И  как  цепко держало в своих костлявых девяностолетних лапах.