Валерий Елманов – Последний шанс империи (страница 9)
– Но если предположить, что нас этим загадочным туманом перекинуло в эту самую… – он заглянул в листок, – в Еголдаевскую волость Ряжского уезда Рязанской губернии, многое объясняется. Рязань ведь южнее Москвы, так? Потому здесь не сосновые боры, а лиственные леса. А полигона с военным городком в этом месте, где мы оказались, отродясь не было.
С минуту все молчали, а затем началось…
Особенно бушевал Осипенко, не желая и на секунду допустить, что его встреча с детьми и женой откладывается на неопределённое время. Однако суть всех его гневных речей сводилась к одному: этого не может быть, потому что не может быть вообще. Девушки больше язвили и подкалывали, в первую очередь Бирута, любопытствуя, каким ветром их за считанные секунды занесло за сотни километров.
Виталий молча разводил руками, но когда насели очень сильно, ещё раз напомнил про отсутствие полигона и военного городка. Все замолчали, а он, воспользовавшись паузой, пояснил, что всего-навсего высказал версию, объясняющую их отсутствие, но навязывать её никому не собирается.
– А если у кого-то имеется другая версия, поумнее, чем у меня, милости прошу. Но сам я её не вижу.
И вновь за столом воцарилось молчание. Воспользовавшись им, он добавил, что, мол, и сам видит главный минус своей гипотезы – она действительно звучит невероятно. Но зато в ней есть и солидный плюс – вписываются абсолютно все странности. Хотя, честно признаться, пришедшее ему на ум и самому не нравится, точно так же, как и остальным. С другой стороны – к чему пустые споры? Едва они встретят на своём пути кого-то из живых людей, как всё станет окончательно ясно. Тогда его догадка либо будет опровергнута, либо…
Спать поплелись мрачные и угрюмые. Да и ночь оказалась точно такой же, как и накануне, – жаркой и душной. Виталий с тоской вздохнул. Он-то привык в самые лютые морозы оставлять в квартире форточку полуоткрытой, а тут чуть ли не пекло. Оставалось помянуть недобрым словом сладко похрапывавшего Осипенко. И главное – не упрекнёшь: сегодня у Гриши была уважительная причина для раскочегаривания печи – пёк хлеб. Оставалось продолжать ворочаться на своей лавке.
Да ещё, как назло, мысли.
Это он вслух сказал, что их занесло невесть как и зачем на Рязанщину, а ведь в голове у него промелькнуло и ещё одно предположение. Наводили на него всё те же странности – полное отсутствие электричества, бытовых электроприборов и прочих современных вещей. Ну хоть бы для смеха отыскалась одна-единственная дешёвенькая алюминиевая ложка или пластмассовая рукоять у ножа – так ведь нет, сплошное дерево.
Да и документы… Ну хорошо – бандиты забрали новые паспорта и не нашли старые, допотопные. Пускай. Но уж очень сильно совпадало с возрастом погибших. Ладно Григорий Савельевич Парамонов. Убитому мужику можно смело давать от сорока до пятидесяти, и поди пойми, сколько ему лет на самом деле. То же самое его мать и жена, но дети…
Он ведь не сказал своим спутникам, что во время небольшой прогулки вокруг избы набрёл на маленькое кладбище с тремя могилками, и над каждой стояло по деревянному кресту. Честно говоря, Виталий совершенно не разбирался, что происходит с деревом по прошествии, скажем, десяти или двадцати лет, но на столетний срок – в этом он был убеждён – кресты никак не тянули, а один и вовсе выглядел весьма свежо. Имелись на крестах и пометки, правда, весьма блёклые, но прочитать удалось. На двух стоял тысяча девятьсот двенадцатый год, а на третьем, самом свежем, – тысяча девятьсот семнадцатый. Были на них и имена: Настасья, Марфа, Митрофан – то есть те самые, что указаны в старинном паспорте бывшего хозяина дома, выданном ему в тысяча девятьсот десятом году.
И получалось следующее. За вычетом лежащих в могилах, оставались Пелагея, Матрёна и Михаил. Если предположить, что самый свежий могильный крест установили от силы полгода-год назад, ну, пускай два, то возраст Пелагеи, Матрёны и Михаила подозрительно совпадал с обнаруженными в избе телами.
Опять совпадение? А не слишком ли их много?
Взять, к примеру, найденный Виталием свёрток с деньгами. Про него он тоже промолчал, ибо сам по себе тот ничего не говорил, но в совокупности со всем прочим… Деньги-то старые, царских времён, но отнюдь не ветхие. А с пяток странных радужных бумажек диковинного номинала по сорок рублей с надписью, что эти казначейские знаки приравниваются к казначейским билетам, – и вовсе практически новые.
Тем не менее соглашаться с такой несусветной чушью, будто их занесло невесть куда не только в пространстве, но и во времени, отчаянно не хотелось. Даже предположение о мгновенном переносе на несколько сотен километров из Подмосковья на Рязанщину, хотя он сам его и высказал, укладывалось в голове Виталия с грехом пополам, втискиваясь в неё еле-еле, а новая догадка вообще не желала туда помещаться. Всякий раз, когда мысль о путешествии в прошлое всплывала на поверхность, Голицын испуганно открещивался от неё, поневоле повторяя слова Осипенко: «Этого не может быть, ибо не может быть никогда!».
Последующие полчаса облегчения не принесли. В избе по-прежнему царила жара – гигантская русская печь не собиралась остывать. Поняв, что сон в ближайшие минуты навряд ли придёт, он решил выкурить последнюю сигарету из пачки. Авось заодно свежий морозный воздух разгонит его бредовые мысли…
Виталий сел на лавке и посмотрел на часы. Стрелки показывали половину первого ночи. Он надел берцы, а когда разогнулся, то обомлел, уставившись на дверной проём, – там вновь стоял окровавленный мужик. На сей раз он не грозил Виталию, но, прижав палец к губам, другой рукой призывно махал, призывая его к себе.
– Ага, разбежался, – мрачно сказал Голицын и настороженно спросил: – Ты чего не угомонишься-то? Денег, мною найденных, жалко, или хочешь, чтоб тебя похоронили по-христиански?
Мужик словно услышал и резко замотал головой в ответ, а в довершение ещё и пренебрежительно махнул рукой, давая понять, что ему наплевать. Правда, на деньги или на похороны, или, может, на всё вместе, Виталий не понял. Ну да ладно – главное, претензий нет, и на том спасибо. Но далее окровавленный призрачный бородач, повернувшись вполоборота, словно собираясь куда-то идти, стал манить Виталия, приглашая следовать за собой.
Голицын нерешительно помялся. Вообще-то, с одной стороны, появившееся вчера привидение вроде бы согласилось с тем, что зла ни сам Виталий, ни его товарищи ему и его семье не сделали, то есть навряд ли оно питает к ним враждебные чувства. Ну, погрозило пальцем, но предостерегающе, а не угрожая. Да и сейчас ещё раз подтвердило, что не злится на него. Но с другой – поди пойми этих покойников…
А мужик не унимался, продолжая звать, и даже напомнил про свою помощь. Многозначительно потерев друг о друга пальцы, словно пересчитывая деньги, он ткнул пальцем в Виталия и протянул ему открытую ладонь, явно демонстрируя, что дарит их.
– Толку нам с твоих тугриков, – нерешительно пробормотал Голицын. – Ну ладно, прогуляемся, только вначале ответь, как тебя зовут.
Мужик красноречиво указал в сторону стола, где на углу оставались лежать паспорта. Виталий похолодел и упавшим голосом осведомился:
– Выходит, ты и есть Григорий Савельич Парамонов?
Привидение согласно закивало. Голицын крякнул и обречённо вздохнул:
– Тогда пошли, что с тобой делать.
Однако у дверного проёма вышла заминка, поскольку мужик подал знак остановиться и принялся отчаянно тыкать пальцем в сторону СВД-шки, прислонённой к печи.
– Э-э, нет, старина. Её я тебе не доверю, уж извини, – развёл руками капитан.
Бывший хозяин дома закивал головой, мол, я всё понимаю, вновь указал на винтовку, ткнул себя пальцем в грудь и энергично затряс головой.
– Получается, тебе она не нужна?
Мужик радостно закивал и заулыбался.
– Тогда зачем мне её брать?
И снова последовали какие-то жесты со стороны привидения. На сей раз Виталий их не понял, в чём не замедлил сознаться. Мужик уныло уставился на него и… опустился на колени, умоляюще указывая на винтовку.
– Ладно, поглядим, чего тебе надо от меня и… от неё, – вздохнул Виталий и, неохотно взяв СВД-шку, закинул её за плечо.
Дверь в сени оставалась закрытой, но для хозяина дома это препятствие оказалось мелочью, недостойной внимания – он просто проплыл сквозь неё, не задержавшись ни на миг. Голицын, напротив, помедлил на пороге, оглянулся назад, прислушался. Тихо. Все продолжали спать. Даже Осипенко перестал храпеть, и теперь ничто не нарушало уютной сонной тишины. Хоть не уходи…
Он тяжело вздохнул, поморщился и толкнул дверь. Странное дело, но мрачно-чёрные даже днём сени на сей раз освещал какой-то странный мерцающий свет. Виталий оглянулся по сторонам, но источника не увидел. Свет просто был, и всё тут. Точно таким же тусклым свечением была заполнена и холодная изба, куда они вошли.
Дальнейшее показалось еще более странным. Выяснилось, что мужик просит оставить винтовку у них, на холодной половине, поставив её возле двери. Энергично жестикулируя со скоростью, просто неприличной для порядочного привидения, он тыкал и тыкал пальцем в то место, где её надлежало оставить. Отчаявшись убедить, он вновь брякнулся на колени.
Смущённый настойчивой просьбой и подумав, что если уж воля умирающего – закон, то воля умершего вообще свята, пусть даже загадочна и совершенно непонятна, Виталий, наконец, сдался.