Валерий Елманов – Последний шанс империи (страница 10)

– Жаль, что ты, Григорий Савельич, не тень отца Гамлета, – сообщил он призраку. – Глядишь, растолковал бы всё по-людски.

Мужик виновато развёл руками.

– Неужто и Шекспира читал? – хмыкнул Виталий и со вздохом прислонил чехол с винтовкой именно к тому месту, куда указывал мужик.

Тот радостно закивал, прижимая руку к сердцу и закрывая ладонью свои кровавые раны, а затем попятился, попятился, и, дойдя до своего собственного лежащего тела, вдруг завалился навзничь и… исчез, словно слился с ним.

– Ну, дела… – удивлённо покачал головой Голицын и нерешительно покосился на прислонённую к бревенчатой стене винтовку – может, забрать обратно в избу, раз покойник угомонился?

Однако, едва его рука потянулась к СВД-шке, призрак вновь дал о себе знать. Наполовину отделившись от лежащего тела, он сел, укоризненно покачал головой и погрозил пальцем. Выглядело диковато – два туловища и две головы. Только одно сидит, а другое лежит.

– Ладно, ладно, не буду, – передёрнувшись, заверил Виталий.

Удивительно, но сон, как и в предыдущую ночь, пришёл к нему, едва Голицын вернулся со двора и улёгся на свою лавку. Единственное, о чём он успел пожалеть, так это о том, что забыл спросить у покойника, в какое время они угодили. Как знать, может, Виталий его неправильно понял, и найденный паспорт принадлежит не призраку, а его далёкому предку. Есть же во многих семьях традиция называть одного из сыновей в честь деда. Вот и тут…

Он даже решил вернуться в хлев, но вместо этого уснул, глубоко и крепко, о чём здорово пожалел, когда проснулся. Точнее, когда его разбудили… бесцеремонным пинком.

Глава 5. И не надо никого искать

Впрочем, нет, пинок был позже, через пару секунд после грохота, донёсшегося до Виталия. Предположить, чем он вызван, Голицын не успел – увесистый тычок под рёбра, последовавший вслед за пинком, вышел весьма болезненным.

Возмутившийся Виталий попытался вскочить на ноги, вознамерившись ответить дураку Грише тем же, но ему не дали. Получилось лишь сесть, поскольку в живот упёрлось что-то острое. Вполне естественный порыв поневоле пришлось сдержать. Он недоумевающе уставился на винтовочный штык, приставленный к его животу, и перевёл взгляд на мужика, держащего винтовку.

Широкая плоская рожа, редкая светлая щетина на подбородке, широкий лягушачий рот, мутно-водянистые чуть навыкате глаза светло-голубого цвета и ужасающий запах изо рта – эдакая убойная смесь застарелого перегара со свежим чесноком и луком.

– Что ж ты, ваше благородие, мирных людишек порешил? Думал, заступиться за них некому, – оскалилась рожа в злорадной ухмылке.

– Прежде чем обвинять, надо разобраться, – проворчал он.

– А мы чего делаем? Мы и разбираемся. С одним уже, – весело кивнул плоскомордый на Осипенко, лежащего на полу с разбитой головой. – Таперича и до тебя черёд дошёл, – и он, повернувшись к другому типу, в куцей шинели не по росту, стоящему на печном приступке и пытающемуся дотянуться до девушек, начальственно прикрикнул: – Ну ты чего там? Давай живее.

– Да они спускаться не желают, товарищ Веснин, – откликнулся тот и, ойкнув, полетел на пол от меткого удара пяткой.

Голицын подался было вперёд, но плоскомордый оказался настороже и моментально усилил нажим. Если бы штык был в его руке – дело иное, но он крепился к винтовке, и сам противник находился на расстоянии полутора метров. Словом, рисковать не стоило.

Голицын бросил взгляд на печь – СВД-шки не было. Странно, почему-то ему казалось, что произошедшее ночью – простой сон, пускай весьма правдоподобный и красочный. Вот, оказывается, о чём предупреждала его «тень отца Гамлета». Эх, жаль, не удалось разобрать смысла его жестов, ну да что там теперь…

– Слышь, Устин, ты по субботам такой глупой, али придуриваешься? – ехидно осведомился у сидевшего на полу и стонущего товарища Веснин и посоветовал: – Ты своим революциённым штыком там пошуруй – враз иначе запоют.

– Дак ведь там бабы, – оскалился Устин.

– Во как! – обрадовался плоскомордый. – Так оно ещё лучше. Тогда прямо в буржуйские титьки штык суй, и вся недолга, – но едва Устин, угрожающе засопев, ринулся к приступку, как Веснин изменил решение. – Погодь-ка, – остановил он напарника. – Ты их пырнёшь – и всей радости, а позабавиться? Нет уж, пущай спускаются.

– Дык не желают, – заикнулся Устин.

– А это потому, что ты галантерейному обращению не обучен, – пояснил Веснин. – Зато у нас его благородие имеется, а у него оно куда деликатнее, – и он, вновь повернувшись к Голицыну, ласково пропел. – Ну что, ваш-бродь, зови своих баб, чтоб спущались, не то тебе сей же миг карачун придет, а так поживёшь, пока в штаб тебя не свезём. Молчишь? Жаль. Придётся тебя враз в расход пущать.

– Не надо! – раздалось сверху. – Мы сами спустимся. Вы одежду нам подайте, чтоб мы оделись.

– Так вы нагишом дрыхли, – умилился плоскомордый и рявкнул на Устина, пошедшего искать одежду. – Куды?! Назад! – и, вновь сменив тон, обратился к девушкам: – Спущайтесь, да сами свою одёжу и ищите, а то мы шибко заняты – больно у вас кавалер беспокойный.

Ответа не последовало – очевидно, девушки прикидывали, как им поступить. Веснин не торопился, выжидая, но терпение быстро иссякло, и он крикнул:

– Вам, крали, кавалера как лучше подать – вдоль порезанного али поперёк?

– Лучше целиком, – угрюмо проворчала Маша, показавшаяся первой.

Она ещё не слезла, но Голицын, припомнив ночные раздевания девушек, успел догадаться, в чем та будет одета, а едва увидев её в трусиках-стрингах и узком лифчике, чуть не застонал, догадываясь, что ей предстоит. Следом за ней с печки спрыгнула и Бирута в точно таком же одеянии.

От неожиданности Веснин даже ослабил нажим своего штыка, разглядывая стройные девичьи фигуры. От восхищения или вспыхнувшего вожделения в уголке его рта показалась слюна. Голицын попытался воспользоваться его замешательством и скользнуть вбок, но не получилось. Плоскомордый спохватился и надавил сильнее прежнего, прикрикнув:

– А ну, не балуй!

– Гы-ы! – дурашливо заржал Устин, указывая пальцем на стринги.

– Цыц! – оборвал его Веснин и снова очень ласково промурлыкал. – Вот и славно, что у нас такие послушные барышни оказались. Стало быть, жалаите, чтоб кавалер целым остался.

– И живым, – зло прошипела Бирута, торопливо метнувшись к своей одежде.

– Ну да, ну да, конечно, живым, – согласился плоскомордый. – А какой за него выкуп вам придётся внести, догадываетесь?

– Не маленькие, – лукаво улыбнулась Маша.

В отличие от Бируты, она, казалось, совсем не испытывала беспокойства от своего вида. Скорее напротив, с лёгким вызовом поглядывая на обоих, продолжала демонстрировать свои прелести. Да и одевалась неторопливо, словно никуда не спешила. Особенно эротично у неё получилось напяливание штанов. Если бы Голицын не наблюдал собственными глазами этот процесс, он бы никогда не поверил, что эротика может заключаться не только в женском раздевании, но и наоборот. Даже ему, несмотря на всю драматичность ситуации, стало как-то не того, а что говорить про бандитов. Те застыли, словно заворожённые, глядя, как извивается хрупкое тонкое тело, не влезая, а скорее по-змеиному вползая в свою одежду.

– Тока нас здеся четверо, – хриплым голосом уточнил Веснин, чуть придя в себя, лишь когда Маша оказалась в штанах и в камуфляжной куртке. – Вы, барышни, как, осилите четверых, али сызнова кавалера вашего просить, чтоб поласковее с нами были?

– И никакие они нам не кавалеры, – с легкой укоризной в голосе пропела Маша. – Это ж братья наши, а вы эдак вот с ними.

Веснин насмешливо ухмыльнулся:

– За дурачка-то не держи – так я тебе и поверил.

– Не хочешь – не надо, – равнодушно пожала плечами Маша. – Но ты сам подумай, неужто мы бы от своих ухажёров на такую верхотуру забрались? – кивнула она на полати. – Уж наверное, в обнимку уснули бы. Так что имейте в виду – если с ними чего случится, ласки ни ты, ни остальные от нас не получите…

– А куда вы денетесь? – хрипло выдавил Веснин. – Разложим вас обеих на лавках, и всего делов. Стой! – рявкнул он на Бируту, направившуюся к лежащему Осипенко.

– Вот же дурачок, – проворковала Маша. – До стольких лет дожил, а не понял, что насильно можно лишь телом овладеть, а ласкать силой не заставишь. Так что дай моей… сестре своему брату помочь, а то не будет тебе ни любви, ни ласки, ни… галантерейного обращения.

Прозвучало убедительно. Окончательно добил Веснина Машин розовый язычок, совершивший неспешное путешествие по губам, маняще облизывая их. Едва тот скрылся во рту, как Веснин согласно кивнул головой:

– Ладно, пущай подсобит. А ты, – повернулся он к Устину, – дуй на улицу к Сохатому и Сапсану и зови их сюда.

– Погоди звать-то, – с укоризной произнесла Маша. – Все равно ж по очереди лазить на нас будете, а я не люблю, когда меня во время этого дела разглядывают. Пускай они на улице подождут, а мы пока вас ублажим.

– Ну а попозже и их черёд придет, – мрачно добавила Бирута.

Веснин замялся в нерешительности.

– Не-е, я всё-таки Сапсана позову, а то как-то неправильно. Он же у нас за старшого, – нехотя протянул он и вновь кивнул Устину. – Давай, говорю, зови их.

Едва Устин убежал, как Бирута неспешно стала подниматься с колен с весьма очевидными намерениями, но Маша быстро произнесла: