Валерий Елманов – Последний шанс империи (страница 2)

– Девчата! Хорош разлёживаться. Подъём и давайте ко мне!

Вскоре обе подошли к Голицыну и молчаливо уставились на него. Виталий хмуро поглядел на них и нехотя распорядился:

– Значит, так: у нас не футбольный матч, состоящийся в любую погоду. К тому же при таком тумане, думаю, судья и его бы отложил, а нам сам бог велел, – и он невольно хмыкнул, услышав донесшуюся до него брань Осипенко.

Если бы туман в точности исполнил рекомендации прапорщика, он не просто улетучился бы, но и мгновенно переместился далеко-далеко, в те края, куда периодически выезжали подопечные Голицына, а добравшись до тех мест, был обязан забраться в самые укромные места всех жителей мужского пола и остаться там на вечные времена.

Одно было непонятно Виталию – к чему Осипенко приплёл электричество, о чём всю троицу проинформировал его испуганный вопль. Но спросить прапорщика Голицын не успел, поскольку в следующее мгновение сам увидел, к чему. Правда, на электрические разряды мелькающие в тумане искорки походили мало. Те всегда отдавали желтизной – эти же были ослепительно белыми, аж глазам больно. Да и характерного потрескивания тоже не слышалось. Словом, больше всего они походили на рой маленьких блестящих мошек, постепенно приближающихся к ним.

– Ну, электричество или нет, а подстраховаться не мешает, – пробормотал Голицын и скомандовал стоящим перед ним девушкам: – Оружие на землю!

Обе озадаченно посмотрели на своего инструктора.

– Да быстрее вы! – рявкнул Виталий и, метнувшись к Бируте, стоящей к нему чуть ближе, чем Маша, рывком выхватил у неё снайперскую винтовку, которую – ну не мог он её откинуть как попало! – аккуратно положил на снег.

Выпрямившись, он понял, что вторично проделать ту же операцию не успевает – туман и зловещие искорки в нём были совсем рядом, а Иванова так и не выпустила из рук оружия. Сердце в его груди уже не колотилось – бухало призывно и громко, словно норовило выскочить наружу. Такой набатный призыв Голицыну довелось ранее пережить всего дважды, причём в последний раз он чуть промедлил, за что и поплатился ранением в ногу. Чем придётся расплачиваться сейчас, Виталий понятия не имел, да и не собирался, предпочитая успеть. И тогда он сделал единственное, что мог: велев Бируте лечь, сам прыгнул на Машу, сбив её с ног и накрыв своим телом. Но та, и упав, всё равно не выпустила винтовку, а заставить её это сделать Виталий не успел. Он вообще ничего не успел, ибо в следующий миг после падения у него зашумело в ушах, а спустя ещё секунду он с удивлением обнаружил, что не в силах пошевелить хоть пальцем, не говоря о руке. Больше того, он неожиданно ощутил, что не может набрать в грудь воздуха. Совсем. Тот не шёл в горло, словно там образовалась пробка.

«Всё-таки и впрямь электричество», – вяло подумал он.

А дальше было беспамятство.

Очнулся Виталий, лёжа на спине, и первое, что ощутил – тяжёлые капли, одна за другой увесисто шлепающиеся на лицо.

«Совсем погода вразнос пошла, – подумалось ему. – Вначале туман с грозой, чего и летом не бывало, теперь дождик…».

Он слизнул последнюю каплю, упавшую на его губы, и ощутил, что влага… солёная. Кислотный дождь? То-то у него всё лицо горит. Хотя если кислотный, то и на вкус должен быть кислый… наверное.

– Да ты три ему щёки-то, три, – донёсся до него откуда-то издали голос Ивановой.

– Я тру, – всхлипнул кто-то над его головой.

Он осторожно открыл глаза и увидел над собой заплаканное лицо Бируты. Капли, стекающие по её щекам, и падали на лицо Голицына.

«Так, с этим разобрались, – сообразил он. – Судя по голосу Ивановой, с нею тоже порядок».

Он осторожно пошевелил пальцами руки и с удовлетворением обнаружил, что и тут нет никаких причин для волнения – всё функционировало нормально. Тогда… пора вставать.

Он неспешно перевернулся, скатившись с мягких коленей Бируты, и, уставившись на девушку, от неожиданности опешившую и прекратившую реветь, хмуро произнёс:

– Отставить слёзы, сержант. Как я понимаю, мы все в норме, следовательно, ничего страшного. Или с Осипенко что-то случилось?

Та всхлипнула и разревелась с новой силой, так и не дав вразумительного ответа.

– Да не-е, со мной порядок, – раздался откуда-то справа голос самого Осипенко. – А вот с остальным не очень.

Виталий с трудом повернул голову, досадливо отметив, что она почему-то изрядно у него болит, и, уставившись на огромные берцы стоящего рядом Гриши, поинтересовался:

– С чем остальным?

– Да со всем, – невозмутимо обобщил Осипенко. – Ты как, встать можешь?

– Могу.

– Ну, тогда сам подивись.

Виталий неторопливо поднялся на ноги, огляделся по сторонам и охнул, вытаращив глаза. «Не очень» – слишком мягко сказано, скорее напротив – очень и даже весьма, поскольку стрельбище отсутствовало. Не было ни будки Осипенко, ни навеса, выстроенного неподалёку от огневого рубежа, ни… Нет, проще перечислить оставшееся. В наличии имелась земля, укутанная снежным покровом, хмурое небо над головой и лес в отдалении.

Всё.

Остальное исчезло, словно никогда не существовало, И ладно, если б исчезновение коснулось одного стрельбища и прилегающих к нему построек. Ничего подобного. Кто-то невидимый, но всемогущий походя стёр с лица земли и стоящий вдали военный городок. Целиком. Был – и нет.

– А где руины? – спросил Голицын, но сам мгновенно устыдился глупости вопроса.

Впрочем, ему никто и не ответил. Разве что Бирута, всхлипнув в очередной раз, сообщила:

– А у меня СВД-шку украли. Как я за неё отчитаюсь? Меня теперь из армии попрут, да?

Виталий мрачно посмотрел на неё, еще раз обвёл взглядом белое безмолвие, окружавшее их, вздохнул и подтвердил:

– Попрут. Если… будет кому переть…

Глава 2. Голицын. Вперёд, в неизвестность

Наше импровизированное совещание закончилось ничем. Особенно настораживало то, что не работал ни один сотовый, а ведь свой, к примеру, я снял с подзарядки буквально утром, аккумулятор сдохнуть никак не мог. Но даже если предположить, что он внезапно испортился, не могло ведь то же самое приключиться и с остальными тремя. А оно случилось.

Значит, дело не в них, а… в чём?

Но тут мнения разошлись. У меня версий пока не имелось вовсе, девчонки разводили руками, а Осипенко упрямо настаивал на некоем загадочном ядерном взрыве, устроенном погаными пендосами, мать их за ногу. Он даже периодически скидывал шапку, озабоченно дёргая себя за пышный чуб – не вылезает ли. Проверку волос Гриша осуществлял, поскольку со школы помнил, что первым делом от радиации начинают вылезать волосы, а у мужиков наблюдается ещё и выход из строя детородных органов, перестающих быть таковыми. Проверить функциональность собственного органа он по вполне понятным причинам не мог, так что оставалась только шевелюра.

– Еще разок дёрнешь – и точно все вырвешь, – мрачно прокомментировал я, устав наблюдать за этой процедурой. Вместо ответа Осипенко робко поинтересовался, как обстоят дела с моими волосами. Он даже сделал попытку это проверить, протянув к ним руку.

– Сдурел? – вежливо поинтересовался я.

Осипенко испуганно отдёрнул руку и на время затих.

От Бируты толку тоже оказалось немного. Она больше сокрушалась о потере винтовки, принявшись винить в этом… меня. Дескать, если бы не мой приказ положить СВД-шку на землю, ничего бы не случилось – вон, Иванова не послушалась, и всё у неё в порядке.

– Да и ведомости мои исчезли вместе с боеприпасами, – грустно добавил Осипенко. – Один цинк, что в руках держал, и уцелел, а остальное – как корова языком…

– Ты про испарившуюся будку забыл добавить, – напомнил я.

– За неё я не в ответе, – равнодушно отмахнулся Осипенко, – а патроны с ведомостями… – он, не договорив, горестно вздохнул и… снова дёрнул себя за чуб. Последовал облегчённый вздох – волосы продолжали крепко держаться.

Иванова в основном помалкивала, впрочем, как и всегда. От былых слёз не осталось и следа, и она вновь стала прежней – молчаливой и невозмутимой. Даже когда я спросил, что она думает по поводу этих загадок, Маша пожала плечами и хладнокровно заметила:

– Наше дело – не рассуждать, а выполнять приказы начальства. Вы теперь самый главный, к тому же единственный офицер, вот и принимайте решение, товарищ капитан. – Её внутреннее смятение проявилось лишь в последней неуставной фразе: – Только побыстрее, а то у меня задница отмёрзла, да и ногам несладко.

– Верно, – согласился поёжившийся Осипенко.

Я уныло поглядел на Бируту, а она выжидающе уставилась на меня. Деваться некуда.

Нести ответственность за людей я не любил. Именно из-за этого я одно время долго упирался, когда мне, уже оставшемуся на сверхсрочную, предложили отправиться на учёбу, на офицерские курсы. В качестве доводов для моего убеждения полковник из кадров использовал максимум возможного, исхитрившись приплести фамилию. Дескать, коль я – Голицын, у меня просто на роду написано стать кадровым военным и продолжить славные деяния своих именитых предков.

Балда. Я ж детдомовский, а посему никаких дедов и прадедов, и вообще никакой родословной. Я и мать-то с отцом не знаю как зовут. А фамилию мне дали по роддому, расположенному в подмосковном райцентре Голицыно. Там мать меня родила, там и отказалась от своего сына. Назвали меня перед выпиской Виталием, да и с отчеством мудрить особо не стали. Раз роды принимал Михайлов, значит, быть тебе, пацан, Михайловичем.