Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 62)

Я поднимался все выше, бросив лишь один прощаль­ный взгляд — на стоящего фрязина. Понял ли? Но искор­ка любопытства тут же погасла, а мой полет все продол­жался. Выше, выше, выше...

И вдруг... Кубарем вниз... В пробуждение...

Помнится, что когда я проснулся, то первую минуту еще гадал, кто я — то ли Костя Россошанский, то ли Вис­коватый. Хорошо, что рядом была кадушка с водой, в ко­торую я тут же с любопытством заглянул. Лишь когда из воды на меня глянуло собственное отражение — здрав буди, ошалелый синьор Константино Монтекки,— мне удалось окончательно прийти в себя.

Кстати, зрелище мучений Висковатого оказалось для меня настолько шокирующим, что я продолжал стоять как вкопанный, даже когда зачитывали вины казначея Фуникова, в которых он тоже отказывался признаться.

Видя такое, к нему с увещеваниями полез сам царь. Смысл его назидательной речи сводился к тому, что, мол, даже если Фуников ни в чем не повинен, он все равно угождал Висковатому, а потому заслуживает кары. Браво! Когда сам судья открыто признает, что осужденный им на казнь ни в чем не повинен — это даже не беззаконие. Это тупость. Или беспредел. Впрочем, как ни назови, но с пра­восудием тут ничего общего. О справедливости вообще умолчу.

Очнувшись, я стал протискиваться сквозь толпу, а в спину меня подталкивал звериный вопль казначея, стра­дающего от адской боли. Еще бы — любой заорет, если его окатить ушатом кипятка. Даже видавшие виды опрични­ки, которые стояли на краю площади, словно стая собак, оцепившая безмолвную толпу овец-зевак, и те крестились при виде такого зрелища. Но на сей раз живописное одея­ние помогло слабо — меня все равно не выпустили, молча пихнув обратно к зевакам, да так сильно, что я, споткнув­шись, растянулся на земле. Не иначе как эти проходимцы о Мавродии Вещуне не слыхали. Ох, тяжко жить без рек­ламы. Все-таки без телевидения слух распространяется не так быстро, как хотелось бы. Надо было что-то предпри­нять, а я, находясь под впечатлением увиденной казни, продолжал тупо сидеть на земле, взирая на этих скотов.

Потом я размышлял, а не Висковатый ли помог им удер­жать меня, чтобы я успел услышать обрывок их разговора? Очень может быть, учитывая, что беседа касалась как раз семьи царского печатника. Правда, не только ее одной — всех прочих из числа казнимых тоже, но остальные меня интересовали мало, а вот Агафья Фоминишна и Ваня...

Выдумать так ничего и не получалось. Мои веселая изобретательность и азартная находчивость оказались из­резанными на мелкие кусочки. Как Иван Михайлович. Только его уже не соберешь, а я их — запросто, но требо­валось время, которого у меня оставалось все меньше и меньше, особенно с учетом того, что царь поедет к терему Висковатого на коне, а я поплетусь пешком.

Не знаю, как долго я взирал на стрельцов с опричника­ми, беззвучно шевеля губами. Находчивости не прибави­лось, но злости в моем взгляде было хоть отбавляй. Злости и ненависти. И, когда они меня окончательно переполни­ли, я решительно поднялся на ноги, снял с груди свой здо­ровенный медный крест — ох и тяжел, как только его по­движники таскают всю жизнь?! — и ринулся вперед, держа его перед собой. Как знамя. Сим победиши и одолемши.

«Вот что крест животворящий делает»,— сказал царь Иоанн Васильевич, когда перед ним распахнулись двери лифта.

Не знаю, чего они больше испугались — креста или... Нет, скорее всего, моей оскаленной рожи, искаженной яростью. Никто не решился связываться с озверевшим юродом — пропустили без звука.

Я успел вовремя. Конечно, пеший — не конный, к тому же не было времени мыться и переодеваться, да оно и ни к чему. Наоборот. Костюмчик юродивого должен был со­служить последнюю службу, только уже не мне, а...

Первым делом я отыскал мальчишку.

— Помнишь про игру? — спросил я без лишних слов.

Он недоуменно посмотрел на меня, но затем, сообра­зив, кивнул. Ох как хорошо, что он уже видел своего шко­льного учителя в этом живописном одеянии, иначе, бо­юсь, я бы не уложился по времени, а так хватило всего двух коротких фраз:

— Переодевайся. Время пришло.

И, не дожидаясь, тут же метнулся наверх, прямиком на женскую половину. Тут придется повозиться. Хорошо, что выгляжу достаточно страшно,— должно помочь. Я ле­тел вверх по лестнице, чем-то напоминая... спецназовца, точнее поговорку про него. Нуту, где говорится, что поза­ди этого бравого парня все должно гореть, а впереди — разбегаться. Точь-в-точь. Разница лишь в том, что позади меня ничего не горело, но зато истошно визжало, в точно­сти как на пожаре. Впереди тоже вопили благим матом, хотя разбегаться дворовые девки от страха забывали.

В опочивальню к Агафье Фоминишне я влетел, как черт,— во всяком случае, наша с ним чумазость и скорость совпали.

— Помер Иван Михайлович. Сам видел, как его казни­ли! — выпалил я и сплюнул с досады — слабонервная жен­щина грянулась в обморок.

На мгновение я растерялся, но тут же взял себя в руки. А чего расстраиваться? Так даже лучше. Теперь в любом случае сопротивляться мне она не станет, так что задача по надеванию на нее маскарадного костюма упрощается.

Я подскочил к княгине, провел обеими ладонями, пол­ными печной сажи, захваченной по пути, по ее лицу, ста­рательно размазал, отметив про себя, что иногда женские рыдания бывают кстати — потом хорошо прилипает грязь, отскочил в сторону и придирчиво осмотрел результат. Вы­глядела Агафья Фоминишна уже неплохо, но только на лицо, а вот фигура могла все равно соблазнить кого-ни­будь из неприхотливых.

Тщательно вытерев руки о ее сарафан, я вновь сделал шаг назад. Лучше, но не намного. По закону подлости не­пременно сыщется не шибко притязательный опричник и попользуется бабенкой. А там, глядя на него, приспустит свои штаны еще один, потом еще, и пошло-поехало. Надо что-то добавить.

Остолбеневшая Беляна еще продолжала таращиться на меня, дико выпучив глаза, когда я выхватил из ее рук мис­ку с жирными щами — опять пыталась накормить безу­тешную вдову. Что ж, кстати. К тому же варево остыло — видать, с утра уговаривала. И это хорошо, а то от кипятка хозяйка может и очнуться.

Полил я вроде равномерно, но видом оказался недово­лен, и запахом тоже. Вкусный уж очень. Лучше, если бы они были вчерашние или вообще прокисшие. Говорят, вонь отрицательно воздействует на мужскую потенцию. Не знаю, никогда не пробовал совокупляться среди му­сорных баков, но специалистам верю. Раз говорят — зна­чит, проверено. Вот только где взять прокисшие щи?

И тут же новая идея, даже лучше. Пошарил рукой под кроватью — так и есть. Стоит горшок, стоит родимый. Причем не пустой — то ли с ночи забыли опростать, то ли у вдовы нет сил выходить в туалет, который здесь называ­ется звучно и длинно — облая стончаковая изба, во как. Идти до него и впрямь далековато, даже из женской поло­вины, к которой он поближе. Надо спуститься по лестни­це, миновать большие сени, а уж затем через узенькие пе­реходы попадаешь в средневековый санузел. А иначе то­лько со двора, откуда к нему пристроен отдельный вход с особыми сенями, где на стенах густыми пучками-вениками развешана уйма душистых трав — своего рода освежи­тели воздуха.

Вообще-то, пока добежишь, можно и растрясти по до­роге, но зато в жилых помещениях совершенно не пахнет. Горшок же — дамское баловство и предназначен для осо­бо трусливых, опасающихся встретить во время ночного путешествия домового или кикимору. У мужиков он стоит исключительно под кроватями хозяина дома, его сына, да еще у гостей, если таковые бывают. У меня он тоже имел­ся, хотя и пустовал — я предпочитал эту самую облаю стончаковую избу.

Чуточку поколебавшись, я вздохнул и решительно вы­лил его содержимое на нарядный сарафан Агафьи Фоминишны. Принюхался — самое то. Ай да Костя, ай да сукин сын! Пожалуйте насиловать, гости дорогие, если не стош­нит.

Но любоваться некогда. Беглый взгляд из окошка — ой, рядом уже, гады, ста метров не будет. Кубарем вниз, к крыльцу, сопровождаемый истошным воплем пришед­шей в себя Беляны. Конечно, пакостный черт исчез, так что можно и поорать. Ну это даже хорошо, а мне остался последний штрих.

Едва выскочил в полумрак сеней, как понял — не зря спешил. Из всей «игры» перепуганный мальчишка вспом­нил только про обноски и печную сажу. Ну это не страш­но — минуты хватит.

— Глаза на нос,— напомнил я.

Послушался. Умница ты моя... косоглазенькая. Но хва­лить не время.

— Голос!

В ответ молчание. Пришлось напомнить.

— Бу-бу-бу-бу...— глухо и монотонно полилось из ма­льчишеских уст.

Ай, молодца. Вот и славно. Взгляд испуганный донель­зя — чует хлопец, что шутки кончились. Утешить бы, но нельзя. Пусть лучше боится — роль достовернее выйдет.

А я бегом в поварскую. Хорошо, что сейчас не пост, так что мясо должно отыскаться. Ага, вот какой-то ушат с кус­ками. А кровь где? Куды кровь дели, ироды?! Беглый взгляд по сторонам. Не вижу. Ну и ладно, выдавим из мяса. Ну-ка, где тут кусок посочнее? Сойдет. И еще один, для надежности. А теперь бегом в сени к Ване.

Влетаю в полумрак, а перепуганные холопы уже откры­вают ворота. Успел, хоть и впритык. Быстренько выжал мясной сок на ноги. Остальное выкинуть бы, чтоб не за­подозрили, да некуда. Если натолкнутся — выйдет еще хуже. Тогда куда? Пришлось совать себе под задницу.