Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 64)

—  Свадьба — это славно. А дома поставить недолго. Чай, Москве не привыкать гореть,— рассудительно заме­тил совсем юный, невысокого роста, коренастый черно­волосый опричник, стоящий позади царя, и поднес ко рту тонкий платок с ажурной вышивкой на уголке. Симпа­тичное лицо его забавно сморщилось, и он громко чих­нул.— Может, на крылечко тебе выйти, надежа-госу­дарь? — деликатно предложил он,— А то уж больно здесь смердит. Опять же и солнышко к закату пошло — так и на вечерню не поспеем.

— Вечерня обождет,— нетерпеливо отмахнулся царь,— Хотя ты прав, Бориска. Негоже мне тут, яко в нужнике по­ганом, стояти. Соромно. Да и не всех мы проведали,— И, повернувшись к остальным, весело заметил: — Айда на соседнее подворье. Авось там нас полюбезнее встретят. К тому ж у Никитки дочка тока-тока в сок вошла — есть где распотешиться.

— А тут яко мне повелишь — сразу их в монастырь свез­ти али подсобраться час малый дать? — вкрадчиво осведо­мился юный опричник.

— Никак остаться возжелал? — хмуро поинтересовался царь.

— Так ведь мне в тех потехах вроде как не след ныне бывать. Опять же у тестя будущего на глазах. Эдак Григо­рий Лукьяныч и красавицу свою за меня не выдаст. Ска­жет, негоже ей с блуднем под венец идти,— виновато за­метил опричник.

— Что, Гриша, неужто и впрямь такого молодца отверг бы? — полюбопытствовал царь.

—  Как повелишь, государь,— невнятно ответил Малюта.

—  Ну да ладно. И впрямь не по-христиански оно — на глазах у тестя. К тому ж тут и вправду кому-то побыть на­добно, чтоб добро мое не разворовали. Так и быть, оста­вайся,— разрешил царь и... подался на выход.

Остальные поплелись следом.

Вскоре сени опустели, но ненадолго — вернулся юный опричник. Впрочем, опричник ли? Уж больно одежда у него отлична от остальных — светлых, приятных тонов. Ангельской не назовешь, но и с прочими не только цве­том, а и покроем совсем не схожа. Опять же вооружение не то, и сабля отсутствует. Зато имеется топорик — эдакий миниатюрный бердышонок. Вспомнил! Рында он. Как там его царь назвал? Кажется, Борисом. Погоди-погоди. Это что же получается? Выходит, передо мной... И тут же в голове что-то перещелкнуло, и я понял, как его фамилия.

Меж тем Борис миновал нас с Ваней, прошелся к лест­нице, ведущей на женскую половину, затем остановился, задумавшись и положив руку на перила, после чего, слов­но что-то вспомнив, резко повернулся, подошел и присел передо мной на корточки:

— Шел бы ты отсель, божий человек, а то, не ровен час, царь-батюшка в раж войдет да про твой кусок мяса вспом­нит. Так и до греха недолго.

Я послушно кивнул и начал вставать. Борис не двигал­ся с места, задумчиво глядя мне вслед. Когда я уже взялся за ручку двери, то услышал негромкое:

—  Про внучков Григория Лукьяныча ты обсказал, бо­жий человек, да не помянул, чьи енто детишки. Доче­рей-то у него три.

Я осклабился:

— Твои, милай, твои!

— Это славно,— кивнул он и улыбнулся.

У него это так хорошо вышло, и сама улыбка получи­лась столь мягкой и мечтательной, что я на секунду даже залюбовался.

—А про меня словечко не молвишь? — Это он мне уже в спину.

— Царский венец тебе уготован,— бросил я через плечо и вышел, крепко держа за руку мальчишку.

Как отреагировал на такое пророчество Борис Году­нов — а больше быть некому,— я не видел. Не до того мне было. Все внимание на младшем Висковатом. Если он сейчас, на финише нашего представления, заорет: «Мама!» и рванется наверх — пиши пропало. Но мальчик послушно шел и даже продолжал бубнить.

Мы уже вышли на крыльцо, как меня словно кто-то с силой толкнул в спину — на соседнем подворье раздался душераздирающий крик.

«А дочке-то у казначея всего пятнадцать исполни­лось,— вспомнил я,— Совсем еще девочка».

И тут же еще один — на этот раз женский.

Мы оба повернули головы. К сожалению, крыльцо в хоромах Ивана Михайловича было высоким — происхо­дящее у соседей на просторном дворе перед теремом я увидел, как на ладони. Увидел и остолбенел. Картина, от­крывшаяся моим глазам, была и впрямь страшна. Твори­мое под непосредственным руководством двух Иоаннов, старого и молодого, зверство оказалось настолько диким, что я даже не догадался закрыть мальчику глаза.

Изнасилование, конечно, мерзко, никто не спорит, но помимо него нас ждало зрелище поэкзотичнее. Вы никог­да не видели, как человека перетирают надвое? Да-да, я не оговорился. Именно перетирают, используя для этого обычную толстую веревку, ну, может, просмоленную для прочности — я в такие подробности не вдавался. Двое за­гоняют ее человеку между ног и, держа за концы, наярива­ют, как двуручной пилой. Прочие держат перетираемого за руки и за ноги, чтоб не трепыхался. В данном случае это была перетираемая, то есть жена Фуникова.

О дальнейшем рассказывать ни к чему, и смаковать увиденное не собираюсь. Могу сказать только одно — по сравнению с этим изнасилование выглядит как детский лепет на зеленой лужайке.

— Не смотри,— опомнился я наконец и закрыл млад­шему Висковатому глаза, но было поздно, и он увидел предостаточно.

Я прикусил губу и, стараясь не ускорять ход, продол­жал тихонько брести дальше, медленно шаркая босыми ногами. За калитку мы уже вышли, но возле нее остава­лись стоять стрельцы. Скорее всего, они не смотрели в нашу сторону, но зачем рисковать? Корабли чаще всего тонут либо в начале плавания, либо в самом конце, разби­ваясь о прибрежные скалы. Было бы обидно «утонуть», когда спасение мальчишки так близко, и я продолжал тя­жело ступать по доскам, которыми были застелены все улицы внутри Кремля.

На душе было тяжко. Меня не в чем упрекнуть, да и сам я понимал, что сделал все, что мог, и даже с верхом. Оста­новить кошмар просто не в моих силах. Но, господи, если бы кто знал, как мне хотелось его прекратить!

И пока мы брели, постепенно удаляясь на безопасное расстояние, девчонка и женщина постарше все кричали, истошно голося почти без перерыва и без пауз. И каждая из них звала на помощь маму.

— Бу-бу-бу-бу,— раздалось слева.

— Теперь можешь перестать,— сказал я мальчику.

—  Бу-бу-бу,— ответил он.

Не понял.

Я остановился и присел возле него на корточки.

—  Мы выиграли,— грустно сообщил я,— Отбой.

—  Бу-бу-бу,— возразил он, пребывая в ступоре.

Глаза тупо смотрели на кончик носа, а кисть руки

по-прежнему оставалась неестественно изогнутой. Это был довесок к сегодняшним событиям.

Умеют ли сейчас лекари на Руси выводить из шока, я не знал. Оставалось надеяться, что умеют.

— Мы тебя обязательно вылечим,— заверил я его, ста­раясь убедить самого себя.

— Бу-бу-бу,— безучастно ответил Ванятка.

Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.

Совсем.

Глава 18

КАРЕТУ МНЕ, КАРЕТУ

С психиатрами на Руси в то время было все в порядке, за исключением лишь одной небольшой проблемы — они отсутствовали. Я так подозреваю, что их также не имелось ни в Европе, ни в других частях света.

Оставалось только одно — нашпиговать мальчишку на­родными успокоительными средствами вроде валерьян­ки, а обращаться исключительно ласково, ни в коем слу­чае не повышая тона, как бы ни раздражала его тупость и упорное нежелание понимать.

— Он — сын человека, который спас тебе жизнь. Но кто он — никому ни слова,— строго наказал я Апостолу, ткнув в Ваню пальцем, после чего объяснил, как надо вес­ти себя с больным, что делать и чего не делать.

Отчего у него приключилось такое потрясение, Анд­рюха не спрашивал — и на том спасибо. Внимательно все выслушав, он кивнул, не говоря ни слова, и тут же присту­пил к обязанностям медбрата. Когда вернулась с торгов Глафира, она тоже подключилась к хлопотам, хотя больше бестолковилась и причитала, зато Апостол... На второй день я понял — вот в чем подлинное призвание моего Анд- рюхи — и спокойно вздохнул, сбросив со своих плеч одну из забот.

Не знаю, продолжали разыскивать мальчишку или уго­монились, махнув на него рукой, но задерживаться в Мо­скве все равно было нежелательно — Ваню надо было вез­ти к родичам.

А Агафью Фоминишну, как выяснилось, я спас. Во-первых, ее никто не терзал, не мучил и не насиловал, а во-вторых, как мне удалось выяснить, в числе жен казнен­ных, которых через день, 27 июля, утопили в Москве-ре­ке, ее не было. Я ухитрился даже передать ей весточку о том, что с сыном все в порядке и скоро он будет отвезен в безопасное место.

Вообще в этой ситуации имелся только один плюс —

больной никому не проболтается, какого он роду-племени, потому что на все расспросы ответ у него один: «Бу-бу-бу». Учитывая дальнюю дорогу, обстоятельство немаловажное.

Куда ехать — подсказал сам Висковатый. Нынешних бояр он не больно-то жаловал, с усмешкой отзываясь и о Захарьиных, у которых все счастье в бабьей кике — име­лась в виду первая жена царя Анастасия Романовна, и о Мстиславских, которые тоже подошли к трону лишь из-за родства с государем, и о прочих. Тот — жаден, этот — угод­лив, иной — просто туп, чего Иван Михайлович и вовсе терпеть не мог.

На этом негативном фоне мне и запомнился его одоб­рительный отзыв о Дмитрии Ивановиче Годунове. Оказы­вается, Анастасия, жена среднего брата Висковатого,— урожденная Годунова. В свое время ее хитрый папочка Иван Григорьевич, наплодив кучу детишек, принялся за счет выгодных замужеств своих дочерей пристраивать к государеву двору сыновей. Разумеется, глядел он только в сторону тех женихов, которые в чести у царя. Возвыси­лись, к примеру, после Казанского похода Курбские, он тут же подсунул свою дочурку Анну родичу князя Андрея Михайловича, а как начал входить в силу дьяк Вискова­тый, выдал самую младшую дочь за Ивана Меньшого.