Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 63)

Теперь все. Уф-у! Хорошо сидим. На самом-то деле не очень — подмокает мое седалище от сочного мяса, но тут ничего не поделаешь, надо терпеть. Авось недолго.

Хотя стоп, почему тишина?! Ты что, парень?! Шутки давно кончились. Это только название хорошее — игра, а на самом деле «жизнь». Ну и «смерть» тоже — они всегда рядышком. Тихо сжимаю его другую руку, которая опуще­на: «Голос!».

— Бу-бу-бу-бу...

Совсем другое дело. Стоп! А рука?! Забыл?! Помог изог­нуть кисть так, чтоб сразу было видно — дефективное дитя с парализованной конечностью. И полумрак тоже на нас играет — они ж со света ничего не увидят, да и не знает ни­кто юного Ваню в лицо. И вообще, его сейчас даже дворня не признает за сына дьяка, так что там говорить про опричников.

Дальше каждая минута как вечность. Вот что они так долго делают на женской половине?! Девок дворовых щу­пают? Не должны. Приличный опричник себя до холопки не опустит — ему хозяйку подавай. Неужто нашелся какой-нибудь копрофил?!

Ну все. Отлегло от сердца. Вон они, спускаются уже. Кто морщится, кто плюется — стало быть, недовольны. Вот и славно. Ваши плевки, господа мерзавцы,— это баль­зам на мое сердце. Они — мои аплодисменты.

— Мальчишку сыскать надобно,— вспомнил кто-то.

— Ищут уже.

— Может, огоньку, государь? — услужливо предложил стоящий почти рядом со мной бравый молодец, показав­шийся мне знакомым,— Сам выскочит.

Я присмотрелся повнимательнее и вспомнил — имен­но он ехал следом за Иоанном. Значит, царевич. Ну и ко­зел! Я б тебе в штаны огоньку, чтоб ты из них выскочил! А лучше напалму. Но сижу-молчу, слюну пускаю.

— Да они уже и так обделались,— слышу мрачную шут­ку царя.

Вот он стоит возле меня. Высокий, с аккуратной куче­рявой бородкой, цвета глаз не вижу, но мешки под ними изрядные, здоровый нос уточкой книзу, лоб высокий и в морщинах. Пока мелкие, но и для тех рано — ему ж еще и сорока нет, исполнится только через месяц. Одежду опи­сывать не буду, в сумраке она все равно не блестит и тона ее все больше приглушенные, хотя цвет их я заметил — кроваво-красный, под стать сегодняшним занятиям.

Но как же он близко-то. Можно рукой пощупать. На­стоящий. Из Рюриковичей. Только щупать не хочется, да и руки показывать нельзя — они же все в кровище. Впро­чем, даже если проведу по нему, все равно испачкается не он — я.

— Ты чьих будешь, божий человек? — слышу над ухом.

Ишь ты, он еще и ласково может. С чего это вдруг и

кому? Рядом вроде ни одного человека из дворни Висковатых не наблюдается, а к опричникам так обращаться все равно что черта ангелом назвать. Царь же у нас богобояз­ненный. Он как человек пять — десять замучает, так, вер­нувшись с Пыточного двора, все утро поклоны перед ико­нами бьет. Со старанием. Я читал, что у него даже шишка со лба не сходит от усердия. Ну-ка, посмотрим, есть она или врали в книжках.

Украдкой поднимаю голову и... столбенею. Взгляд мгновенно напарывается на царский взор, жесткий и ко­лючий. Внутри буравчиками злоба, в самой глубине — страх, а поверху пленочка ласки. Только тоненькая она. Дунь разок — и нет ее. И чего это он на меня уставился? Грим потек?

— Оглох, что ли, юрод?! Царь тебя вопрошает!

Это опять царевич. С огоньком не вышло, так он здесь норовит порезвиться...

Чего-чего?!.

Меня?!.

Царь?!.

И что делать? По плану ответ не предусмотрен. Нет текста в моей чумазой папочке, которая прозывается го­ловой. Скалюсь во всю ширь рта. От уха до уха. Время тяну. И Ванька, как назло, замолчал. Плечом чувствую — затрясло мальчишку. Сидит ни жив ни мертв. Хорошо, что его правая ладонь под моими пальцами и сверху их закры­вают тряпки-обноски. Всегда можно дать знак, напомнив про голос. Напоминаю. Молчит. Давлю на указатель­ный — это условный сигнал.

— Бу-бу-бу-бу...

Ну все, вроде опомнился. И снова голос, но уже порезче, нетерпеливый и властный:

— А не встречал ли ты мальца тут, лет эдак десяти, бо­жий человек? А я тебе денежку дам,— И нараспев: — Блестючую.— И показывает.

Ого! Целая копейка. С таким размахом не разориться бы тебе, государь. Вон сколько на плаху кладешь. За каж­дого по копейке платить — так и в трубу недолго вылететь. Но ответ-то давать надо. Гыгыкаю радостно, головой ки­ваю, в сторону двери, что на крыльцо ведет, пальцем тычу.

— Точно ли туда убег? Не врешь, юрод? — Голос посу­ровел еще больше.

М-да-а. Терпение и выдержка явно не входят в число его добродетелей. Даже удивительно — все ж таки божий помазанник, можно сказать, без пяти минут агнец и где-то там почти святой. Как же тебя, скотину, уверить, что утек Ваня? Тему, что ли, сменить? Хорошо бы. Ну-ка, где у нас сценарий с подсказками? И что там у нас написано? Нуда, не слепой, сам вижу, что чистые листы.

Имея время и находясь в спокойной обстановке, даже после долгих рассуждений свои последующие действия я бы отверг сразу, накидав кучу возражений, и первое из них — нельзя рисковать, когда шансы на успех равны од­ному из сотни. Но времени на раздумья у меня не было, и обстановка к ним тоже не располагала, а потому я поло­жился на интуицию и действовал исключительно по наи­тию.

— На,— я протянул Иоанну Васильевичу кусок мяса, вытянутый из-под собственного седалища,— пожуй!

В следующую секунду я успел проклясть и руки, и язык, но главное — голову. Последнюю особенно. В три этажа. Врубил интуицию, называется. А ты кнопочки не перепутал? Не нажал ту, что рядышком, с надписью: «Дурь несусветная»? Ах, не посмотрел. Наугад врубил? Ну-ну. Сейчас тебе покажут кузькину мать. Сейчас тебе их и врубят и отрубят. Все. Вместе с головой. Устроят замы­кание. И не короткое, а вечное...

А мне в ответ удивленно, но вежливо:

— Благодарствую, божий человек.

Ой, мамочка! Да неужто пронесло?! Вот что значит ста­тус блаженного. Свезло так свезло, как говаривал госпо­дин Шариков. Но кнопочка, которую перепутал при на­жатии, по-прежнему продолжала на полную мощь выра­батывать эту самую дурь. По максимуму.

— Да ты пожуй, пожуй. Он, чай, вкушнее мальца будет. Али человечинка слашче? Привык? — И хихикаю, как идиот.

Хотя нет, почему как?! Он самый и есть. Во всей своей красе и... дури! Только-только судьба мне улыбнулась, только-только осенила крылом нечеловеческого гуманизма, едва успела ласково шепнуть: «Живи, малыш», а я что в от­вет? Нет, мол, хочу в покойники и баста. Главное, никогда не считал себя дураком, а тут... И обиднее всего, что весь мой труд пошел насмарку. Хорошо хоть догадался изме­нить голос, да и то — не заслуга это, а, скорее, привычка. Я уже три дня как шамкал да повизгивал, вот и продолжал говорить точно так же.

«Вот теперь тебе точно песец»,— задумчиво сказал внутренний голос Чапаеву.

М-да, пес с ним, с Василием Ивановичем. Сам напро­сился. А вот Петьку, который Ванька, жалко. Он-то, в от­личие от меня, свою роль исполнил на все сто — хоть сей­час во МХАТ. Ну извини, парень. Плохой тебе режиссер достался. Константин, но не Станиславский.

Или попытаться исправить? А как?

Ага, вон уже и за сабли народ схватился. Кое у кого из самых нетерпеливых клинки из ножен поползли. Что ж, негодование объяснимо. Самое время оборонить царя от насмешек, тем более что труда это не составит.

— Дозволь я его, царь-батюшка,— кривится в недоб­рой улыбке лицо царевича.

—     Ишши, ишши, Мал юта, свово мальца! — отчаянно взвизгнул я, заметив мужика в треухе,— Чуток ошталось тебе ишкать-то. Вшего два лета ш половинкою.

Царь растерянно оглянулся.

— Это кто, Гриша? — спросил он удивленно.

— Юрод Мавродий, а прозванием Вещун,— хмуро от­ветил тот.— Стрельцы ныне сказывали: «Что ни поведает, все сбывается».

—  Вона как, — удивился царь и посочувствовал: — А тебе, вишь, худое напророчил.

— Да у него, окромя худого, и нет ничего на языке,— сумрачно ответил Малюта.

«Чего это так сразу ярлыки-то вешать?!» — возмутился я и тут же «исправился».

— А внуки у тебя шлавные народятшя. И умные и при­гожие. Ходить им в венцах нарядных да в одежах бога­тых,— выдал я после секундного раздумья.

— А ты — одно худое,— попрекнул царь и с любопытст­вом спросил: — Можа, и мне что насулишь, божий чело­век? Скажи как есть, я не обижу.

А вот тут проблема. Я имею в виду доброе. Нет, может, оно что и было хорошего, только я об этом не читал. Но опять говорить гадость — тоже не с руки. Фортуна — де­вушка капризная, да к тому же экономная. Боюсь, что ли­мит удач для меня на сегодняшний день закончился .Разве что-нибудь ужасное, но к самому царю отношения не имеющее? За такое и впрямь не накажет — ему ж на людей плевать.

— Огнь великий зрю,— с завыванием произнес я,— Идет он к граду твому, шпешит, торопитша. Ныне рано ишшо, а в другое лето жди его, Ванятка. Жди да бойша. Бойша и молиша.

Хотел дальше завернуть что-нибудь эдакое, но не стал. Очень уж мне глаза его не понравились. Помнится, у сосе­да-психопата из квартиры напротив они перед припадком точно так же мутнели, словно пленочкой подергивались.

«Кажется, плохо у меня с нейтральным получилось,— с тревогой подумалось мне,— Не иначе, опять впросак по­пал. Это какой у меня по счету? Хотя какая разница. Лишь бы не последний, вот что главное».

— И все? — выдавил из себя царь.

— Свадьбу твою на пепелище зрю,— добавил я расте­рянно.

По-моему, не успокоил. Может, хуже не сделал, но и не утихомирил — мутнеют глазки. А вон уже и веко дергаться начало, и ноздри раздуваются. Что, Костя, не вышло из тебя Нострадамуса? И поделом. Нечего было из себя гра­фа Калиостро корчить.