Валерий Дерябин – На вогульской тропе (страница 6)

– Некорошо глядеть на девушек тайно.

Она кинула штаны на скамейку, на которой сидела, отошла в дальний тёмный угол и надела поверх рубахи сарафан. Вернувшись к столу, прибрала нитки и иглу в берестяную коробочку, поставила её на полку за икону Богородицы, перекрестилась, прошептала на языке коми-зырян короткую молитву. Оправившись от смущения, она подошла к Артёму, села на край нар и спросила:

– Как тебя зовут?

– Артём, или как мама Артюша, – хрипя горлом, ответил он.

– А меня Прасковья, но отец иногда завёт Горадзуль.

– Ну Прасковья – это понятно, а что такое Горадзуль?

– Это жёлтий луговой цветок, круглий такой, на бубенчик покожий, – объяснила она, растягивая букву "л".

– Купавка по-нашему, – уточнил Артем, – а ты похожа на этот цветок, такая же золотая, значит, тебя можно звать Купава.

– Красивое имя Ку-па-ва, – произнесла она по слогам.

– А как я к вам попал?

– Я тебя принесла.

– Принесла? – удивился он.

Прасковья озорно соскочила с нар и показала, как она его тащила на себе. Потом присела обратно и серьёзно сказала:

– Я в деревню бегала маму с младшими проведать, пока отец в парму кодит, а на обратном пути моя собака кровь почуяла и на тебя вивела. Ти очень плохой бил, жизнь бистро витекала из твоего тела, ещё немного, и я ничего не смогла би сделать.

– Далеко отсюда ваша деревня? – спросил Артёмь

– Половину дня кодить, туда я утром вишла, а вечером обратно возвращалась и на тебя наткнулась.

– Сколько я уже здесь?

– Две ночи и второй день.

– И все эти дни я вот так пролежал?

– Ти уже прикодил в себя и котел разговаривать, но не мог. У тебя много крови вишло, и ти сильно ослаб, поэтому и не помнишь.

– Скажи, а снег идет?

– Да, второй день идёт.

– У меня тятя с братом должны приехать, что они подумают, ежели они меня на месте не застанут?

– Тебе завтра всё равно укодить надо, отец придет с окоти, ему не понравится, ежели у нас чужой будет, он русскик не любит.

– Почему твой отец не любит нас?

– Ваш царь ясак берёт соболями по одному в год с лука, а за что? За то, что ви пришли к нам?

– Значит, татары сибирские лучше?

– Нет, они куже, налетят, пожгут и разорят всё, людей с собой заберут, от них беда одна.

– Вот вы и платите московскому царю за спокойствие, потому что он вас от татар защищает, а что лучше, отдать жизнь или одного соболя в год? – гордо спросил Артём.

– Соболя лучше, – она встала, подошла к полке с иконой, взяла с неё что-то, вернулась на место, держа в руках глиняную куклу, спросила:

– Откуда у тебя это?

– Я её в старой заброшенной землянке нашёл, – ответил он.

– Это моя игрушка, я с ней игралась, когда маленькая била, мне её моя бабушка по матери подарила. Раньше там наше зимовье било, и, когда мы сюда перебирались, я её потеряла. На самом деле это оберег, прародительница, кранительница домашнего очага. Много зим и лет назад наш народ в дуков верил, потом пришли русские и перекрестили нас, но мы всё равно не забиваем нашик богов, иногда шаманим и приносим им жертву. В день зимнего и летнего солнцестояния мы всем родом собираемся на горе дуков и устраиваем игри. В эти дни парни сватаются к девушкам, и если девушка даёт своё согласие, то они, вместе держась за руки, пригают через огонь, проходят первое испитание, а ежели женик не сможет удержать руку своей возлюбленной, когда прыгают, то девушка вправе изменить своё решение.

Она закончила говорить и притихла, разглядывая в своих руках куклу. Артём догадался, что девушка вспомнила что-то и по этой причине загрустила, не удержался и спросил:

– А у тебя жених есть?

– Да, – коротко ответила она и ещё ниже опустила голову, немного помолчав, продолжила:

– Сосед наш, Николька, ми с ним с детства вместе, но, как подумаю, что с ним жить, так коть в петлю лезь, не люб он мне. А родители наши сговорились, что нинче на Крещение он попросит моего согласия и пришлёт сватов, а на Масленицу решено играть свадьбу.

– Значит, у вас тоже родители всё решают? – сделал заключение Артём.

Прасковья кивнула головой и отвернулась, пряча от постороннего навернувшиеся на глаза слезы. Он, не найдя слов, дотронулся до её плеча рукой и тихонечко погладил, она, почувствовав его прикосновение вздрогнула, но не отстранилась, а даже, как показалось Артёму, чуть-чуть подалась к нему. Немного посидев, Прасковья резко встала и спросила:

– Ты, наверное, есть кочешь? А я всё разговорами тебя кормлю, я ещё утром уток отварила, сейчас разогрею. У тебя крови много пропало, тебе кушать надо, чтоби сила била.

И, не дожидаясь ответа, засуетилась, раздула почти потухший очаг, подкинула в него дров, поставила в загнётку на глиняной поверхности печи казан. Затем вышла из избушки и вернулась обратно, держа в руках его нижнее белье, чистое и заштопанное, положила рядом с Артёмом на край нар и спросила:

– Сам сможешь одеть?

Артём утвердительно кивнул головой, хотя и не был уверен, что у него получится. Прасковья, накинув на плечи изношенный отцовский кафтан, выбежала из избушки, давая возможность ему одеться. Артём приподнялся на лежаке, выпростал ноги из-под одеяла и спустил их с нар, прикрывая углом одеяла причинное место. Он оглядел себя: шея, живот и бедро левой ноги были туго перевязаны домотканой холстиной из крапивы, от него сильно пахло смолой и мёдом, всё тело саднило и чесалось, в некоторых местах, где раны были наиболее глубокими, сквозь материю просочилась кровь. Делая большие усилия, превозмогая боль, кое-как натянул исподние. Голова его закружилась, он побледнел, к горлу подступила тошнота, не хватало сил поднять руки и надеть на себя нижнюю рубаху. Артём сидел на нарах и от обиды смеялся над своей слабостью, он, молодой и крепкий парень, был не в состоянии одеться сам.

Войдя обратно в избушку, Прасковья увидела его беспомощную улыбку и упавшие обессиленные руки с наполовину натянутой на них рубахой. Она подошла и помогла ему справиться, при этом встала так близко, что он чувствовал своими коленями её упругие бёдра, а в вырезе сорочки, когда она нагнулась расправить подол его рубахи, он заметил верхнюю часть девичьей груди. Сладкий запах, идущий от её тела, дурманил и без того кружившуюся голову Артёма, он не удержался и обхватил руками её талию, но девушка выскользнула из слабых рук, засмеялась и, погрозив пальцем, сказала:

– Негоже брать то, что тебе ещё не принадлежит, ежели есть сили распускать руки, то сможешь и до дома своего дойти.

Артём покраснел и, не зная, куда от стыда глаза девать, мямлил, оправдываясь.

– Я не хотел тебя обидеть… это как-то само получилось… ты такая пригожая, что я не удержался и… Я больше не буду.

Она отвернулась от него, улыбнулась украдкой счастливой улыбкой, а затем сняла с печи казан, поставила его на стол и сказала, придав голосу строгости.

– Давай сейчас повечеряем и ложись спать, завтра утром я тебя рано подниму.

Прасковья растеребила мясо уток в большой деревянной чашке, залила наваристым бульоном из казана, заправила варево луком, разломила ржаной хлебец и, указав место куда садиться, пригласила Артёма за стол, подала ему большую деревянную ложку. Ели молча, вот уже третий день он ничего не ел и был страшно голоден, но из- за боли в горле налегал на жидкий отвар, откусывая хлебец мелкими кусочками. Ему было совестно за свой поступок, и он думал, как загладить вину и с чего начать разговор, но в голову, кроме глупых детских слов «я больше не буду» ничего не приходило. На его счастье, Прасковья заговорила первой, она отложила ложку в сторону и задала неожиданный вопрос:

– Зачем ти её убил?

– Кого? – удивляясь, переспросил он и, сразу догадавшись, о ком идет речь, пояснил:

– Она ловушки мои стала разорять, зверя с капканов снимать, каждую ночь приходила к нашей землянке, так что тут вопрос стоял, кто кого одолеет. А что?

– По нашим поверьям, рысь окраняет древний курган, ти убил эту, а на её место всё равно придёт другая, это ик земля, и они тебе не дадут там окотится, чтоби ти не тревожил покой умершик.

– Так это могильник, а я думаю, кто такое нагородил? Тогда понятно, и что мне теперь делать, ежели ты говоришь, что на это место придёт другая?

– Надо им приносить жертву, ежели убьёшь лося – оставь литку от ноги, поймаешь утку – оставь крило, и тогда они не будут тебе вредить. Но на курган лучше не коди, плоко это – прак умершик тревожить.

– Так это значит, ты предлагаешь мне её подкармливать?

– Нет, это значит, тебе её надо задобрить, – уточнила она.

Дождавшись, когда Артём насытится и отложит ложку, Прасковья поднялась с лавки и начала прибирать со стола посуду. Артём, исподтишка наблюдая за ней, любовался красотой девушки и, чтобы она снова не уличила его, что он опять её разглядывает, как бы пряча за словами свой взгляд, спросил:

– Почему вы в лесу вдвоём с отцом живёте?

– У нас семья большая, а я старшая, вот тятя и приучил меня с детства к окоте, младшие с мамой в деревне живут, помогают ей за скотиной укаживать, а я здесь отцу подсобляю, на белку и горностая плашки ставлю, шкури виделиваю. Вот он выйдет из леса, а у меня печь истоплена, варево приготовлено. Ми с ним договорились, что завтра последний срок, как он должен из пармы вернуться. Дорогого зверя в близкой округе мало стало, и ему с каждим разом прикодиться всё дальше и дальше в парму кодить. На следующую зиму мы на другое место перебираться будем, ближе к Урал-камню зимовье поставим.