Валерий Дерябин – На вогульской тропе (страница 7)

– А твой отец, случаем, дороги за камень не знает? – заинтересовавшись, спросил Артём.

– Он кодил туда, но там земли вогулов, и они сказали, что убьют его, если будет добывать зверя на ик угодьяк. Вогули никого не пускают окотиться по другую сторону камня.

У ник иногда бивает, что брат брата из- за корошей шкури может убить, чтоби вина напиться. Тятя говорит, они раньше совсем вино не пили, не знали, что это такое, а как пришли русские, так и приучили ик.

Артём от обиды за свой народ взъерепенился и чуть-чуть повысил голос:

– Опять у тебя русские виноваты, ежели я не хочу бражничать, то кто меня может заставить пить вино? Мы тут не причём, и среди русских есть много людей, которые не могут отказаться от этого зелья. Тут мне кажется, что дело в самом человеке. Ежели есть вера и крепкий дух, то можно устоять от любой напасти, а ежели душа слабая, то и липнет к такому – всякая нечисть.

Неожиданно Артём схватился рукой за шею и сильно закашлялся, в азарте разговора он забыл про раненое горло и стал говорить громче. Девушка не растерялась, взяла с тёплого предпечника глиняную крынку, налила из неё отвар в плошку и подошла с ней к Артёму.

– На, випей, тебе поможет, – ласково сказала она и добавила, – не надо так горячиться и громко разговаривать, твоё горло ещё такое слабое.

Прокашлявшись и выпив мелкими глотками отвар, Артем ещё хотел что- то спросить, но Прасковья его опередила, сказав голосом, не терпящим возражений.

– Всё на сегодня, наговорились, теперь тебе надо ложиться спать и отдокнуть, с утренней зарёй ти должен уйти, ничего с тобой не случится, по- тиконечку к полудню до своей землянки дойдёшь.

Артёму ничего не оставалось делать, как подчиниться. Он не хотел спать, но и говорить больше не мог. Горло распухло и болело, а сидеть и глазеть безмолвным истуканом на красавицу ему было бы стыдно. "Некорошо глядеть на девушек тайно,"– вспомнил он укор Прасковьи, который выговорила она ему давича. И то, что прошлые ночи она не спала из-за него, лечила беспамятного, штопала и стирала одежду, Артём послушно поднялся с лавки, лег на нары и прикрылся одеялом. Хозяйка задула масляный светильник, оставив крохотный огонёк лампады у иконы Богородицы, который не мог осветить даже всю икону, перекрестилась на неё, сняла сарафан и легла на установленный с другой стороны от печки топчан. Скрипя рассохшимся настилом, она повернулась с боку на бок, выбирая удобную позу и, уставшая за двое беспокойных суток, тихо заснула.

В затерянной среди глухого леса избушке повисла тёмная плотная тишина. Из-за толстых стен бревенчатого зимовья не было слышно ни шума ветра, ни шорохов тайги, и только одно сердце бешено било в набат, возвещая на весь мир о том, что с ним произошло чудо. Артёму казалось, что оно стучит так сильно, что может вырваться наружу и потревожить сон той, к кому стремится и о которой мечтает. Тихонечко он положил обе руки на грудь, удерживая и прикрывая ладонями шум громко стучащего сердца и вдруг неожиданно удивился пришедшей на ум простой догадке. Артём понял, что раньше совсем не ведал, где оно находится, и даже никогда не ощущал его присутствия, а теперь точно знал, что сердце есть, и ещё, оказывается, оно может чувствовать и переживать.

Утром Артём проснулся с ощущением спокойствия и счастья на душе, ещё не открыв глаза, он услышал, что Прасковья уже поднялась и хлопочет по хозяйству, приятно трещали поленья в печи, и пахло свежеиспеченным ржаным хлебом.

– Я уже проснулся, можно очи открыть? – с лёгким хрипом известил он о своём пробуждении, чтобы не застать девушку врасплох и не попасть впросак.

– Откривай, коли проснулся, я не страшная, не испугаешься; – разрешила хозяйка, поддержав шутку Артёма. – У меня всё готово, я только котела тебя разбудить, а ти сам почувствовал, что уже пора.

Она подошла к нарам, держа в руках его штаны и верхнюю рубаху:

– Как ти себя чувствуешь, корошо выспался?

Артём с идиотской и счастливой улыбкой на лице, кивнул головой, во все глаза глядя на красавицу.

– Ти покуда одевайся, а я на стол накрою. – Она подала Артёму одежду и отошла к столу, наломала хлеба, поставила на середину столешницы большую миску с отварным мясом, выбежала из избушки, оставив дверь открытой. Артём тем временем стал потихонечку одеваться, раны саднили, а горло немного ломило, но слабости не было и перестала кружиться голова. Он справился с одеждой, прошёлся по горнице, проверяя себя на работоспособность.

– Кажись, и вправду дойду, – решил он и выглянул в распахнутую настежь дверь. Тайга опять его удивила своими переменами: выпал снег, и ударили первые морозы. Артем с удовольствием набрал полную грудь свежего морозного воздуха и выдохнул – приговаривая: «Хорошо-то как!» В этот момент к порогу подбежала Прасковья, раскрасневшаяся, пышущая здоровьем, с лучистыми голубыми глазами и выбившимися из косы русыми прядками волос вокруг лица. В одной руке она держала за хвосты головами вниз двух стерлядок, а в другой – берестяной туес с квашеной капустой. А он смотрел на неё во все глаза, и где-то внизу живота, под ложечкой, защекотало желание, жаркой волной поднялось до груди, спирая дыхание, и ударило в голову пьянящим дурманом.

– Вот в ледник сбегала, риби взяла для строганини, он у нас тут недалеко, у речки, будешь? – девушка протянула руки, показывая принесённое.

Артём не удержался, обнял девушку за талию, притянул к себе и неумело ткнулся губами в щёку, и сразу ощутил крепкий удар двумя морожеными стерлядками по голове. Он отскочил от неё, схватился рукой за ушибленное место и, не зная, что сказать, глупо, как выловленная рыба, открывая рот, но не издавая ни звука, глядел на Прасковью. Она гордо прошла мимо, положила рыбин и поставила туесок на стол, присела на лавку и с грустью в голосе заметила:

– Зачем ти так?.. Взял и всю мою спокойную жизнь порушил, – не зная куда девать предательски вздрагивающие руки, она стала переплетать распустившийся хвост косы.

– Я совсем не ведаю, как мне теперь бить? – Прасковья подняла лицо со слезинками на длинных ресницах и вопросительно посмотрела в глаза Артёма.

– Мне так было корошо, пока ти бил здесь, я за тобой укаживала, а теперь тебе надо укодить, и моё сердце не может никак успокоиться.

Артём подошёл и присел рядом.

– Я хочу, чтобы ты стала моей суженой.

– Тебе сначала надо договориться с моими родителями, но они никогда не согласятся меня за тебя отдать.

– Почему?

– Потому что ти русский.

– И что теперь делать?

– Не знаю, но мне кажется, лучше немного подождать, и решение само придёт, – она поднялась, взяла нож и стала нарезать стерлядь мелкими ломтиками. – Надо её есть, а то растает и будет невкусной.

– И сколько ждать? – Артём резко поднялся с лавки и стал ходить по комнате вокруг стола и Прасковьи. – Пока я буду тешить себя надеждой, они тебя сосватают.

– Всё равно об этом сейчас рано говорить.

– А когда, кроме как не теперь? – он взял обеими руками её за плечи, развернул к себе и с надеждой в голосе спросил. – Давай зараз в месте уйдём, я хоть сегодня тебя под венец поведу.

– Надо сначала всё корошенько обдумать, второпяк мы дров много наломаем, потом трудно всё будет исправлять.

– Ну ладно, хорошо, торопиться и впрямь не стоит, но ежели я тебя долго не увижу, я от тоски с ума сойду.

– Я кочу тебе подарок сделать, – Прасковья намеренно повернула дальнейший разговор в другое русло, чтобы им обоим не мучаться тягостным и ничего не решающим в эту пору разговором. – Ту рись, что ти убил, я подобрала, шкуру сняла и на пяло насадила. Ежели ти её сейчас не возьмёшь, я её выделаю и для тебя шапку сошью, а к Рождеству к вам на зимовье приду и тебе принесу, там и решим, как нам быть, и что нам дальше делать. А теперь тебе укодить пора, солнце уже высоко поднялось, ежели тятя нас вместе застанет, то тогда ещё куже будет.

Поверив веским доводам и здравому смыслу девушки, Артём, успокоившись, быстро перекусил и стал собираться в дорогу. Прасковья принесла его нож, с которым он ходил на рысь, и широкий цветной кушак, накинула его ему на талию поверх зипуна и, завязывая, что-то прошептала, а потом объяснила:

–У зырян, опоясок – это оберег, я сама его вязала и покрывала узором, он тебя будет оберегать от бед и плокик умыслов людей, носи его и помни обо мне, – быстро чмокнула его в щёку и, засмеявшись, отскочила.

Артём стоял и, как околдованный, смотрел на девушку.

– Я думал ты где-то там, глубоко в пещере вогулами спрятана, а тебя и искать-то ненадо, ты сама меня нашла.

Она приблизилась и прижалась к его груди щекой.

– Про кого ти говоришь?

– Про тебя, моя золотая баба, – и обнял её крепко.

Они немного постояли, и она первая решительно отстранилась.

– Всё, тебе пора, иди с Богом, – перекрестила его на дорожку и слегка подтолкнула к порогу. Артём вышел из избушки и обернулся.

– А рыбой-то тогда за что?

Прасковья засмеялась и, уставив руки в бока, играючи ответила:

– А так, для-порядку.

– Хороши порядки, сначала бить потом лелеять, прямо как кнут и пряник. – Улыбаясь сказал он, помахал на прощание рукой, и побрел по свежевыпавшему снегу в свою сторону.

Встреча.

Ходу от зимовья зырян до верх-усоьского починка, где жил, Артём было примерно восемь верст, здоровому человеку это расстояние можно пройти в два раза быстрее, чем преодолел его Артём, но, как и говорила Прасковья, к полудню с частыми передыхами он добрался до своей землянки. Отец с братом ещё не приехали. Отдохнув немного и перекусив тем, что собрала в маленький узелок ему в дорогу Прасковья, Артём занялся по хозяйству. Затопил печь, прибрался в землянке, разгрёб наваливший снег у входа и, не зная, чем занять себя ещё, стал рубить колоду под воду, которую начал делать Фома перед уходом. Работая, он думал о том, какие произошли перемены за три дня в его жизни, никогда у Артёма не случалось столько значимых событий за один раз. Он понимал, что встретил Прасковью и полюбил её на всю жизнь, и никому не позволит отнять у него её, а как спасти и сберечь эту любовь, он не знал. В голову лезли думы одна краше другой, и чем больше он думал над этой задачей, тем дальше мысли его заходили в тупик. Артём не заметил, как стемнело и, когда уже почти не стало видно то, что он делал, кинул работу, воткнул топор в недоделанную колоду и зашёл в землянку, так и не решив, как поступать далее. Два хода сидело в его голове как заноза: выкрасть её, или в ноги родителям упасть, украсть или упасть, украсть или упасть… Совершенно измученный думами и уставший за день, он завалился на нары и крепко уснул.