Валерий Дерябин – На вогульской тропе (страница 8)

– Бать, глянь-ка? Дрыхнет сынок твой и не чует, что гости нагрянули.

Артёмка подскочил на нарах, спросонья не понимая, что произошло. В землянке перед ним стояло два человека, у одного в руке был факел, другой отряхивал с шубы снег, и только по голосу он узнал брата Фому.

– Одичал, небось, здесь за три недели, родственников не признаёшь, вставай давай, и, подойдя к Артёму, схватил его и поднял с нар, стал мять в объятьях. Артёму было больно, но он терпел, не хотелось перед отцом показывать, что он хворый, а то после придётся рассказывать и про всё остальное.

– Ну да ладно, хватит тебе тут топтаться, дай и отцу с сыном поздоровкаться, – отец отстранил Фому в сторону, сунул ему в руки факел, – на-ка возьми эту головёшку, ишь как начадила, зажги для светла что-нибудь да пойди лошадь распряги и в санях разбери что куда, пока мы с Артюшкой толкуем. Ну, здравствуй, сынок, как ты тут? – он подошёл к сыну и обнял его.

– Всё нормально, тятя, вот починок караулю.

– Мать там шибко за тебя волнуется, а как узнала, что ты здесь один остался, так и вовсе расстроилась. Говорит, что чует материнское сердце что-то неладное, и всё нас торопила, чтоб мы, значит, пораньше выехали, а мы чё? Всё снега ждали, на санях-то ты сам знаешь, по голой земле много не наездишься, лошадь тока измучаешь.

Фома тем временем запалил лучину, вставил её в рогатый светец и вышел. Отец продолжал расспрашивать сына:

– Как тебе это место, по нраву? Небось, все закоулки облазал, пока один здесь сидел?

– Нет, тятя, не досуг мне было, ту работу, что Фома мне наказал, я всю сладил, поутру покажу. А места здесь хорошие, зверя много, в реке рыба имеется, с голоду не помрём.

– А я, сынок, грамотёшку на эту землицу выхлопотал, так что строиться будем по закону, и никто нас отсюда не отселит, пока я сам не решу, – отец довольно потряс Артёма за плечо. – А так, сынок, я очень рад за тебя и что тебе здесь приглянулось, в отличии от Фомы. Заартачился братец твой, не хочу, говорит, перебираться сюда – не знамо куда – и всё тут, так я, почитай, его от самой Чердыни подзатыльниками кормлю, а он всё равно ни в какую. Ну да ладно, вот построимся, потом хоть на все четыре стороны пущай идет, держать не буду, тока куды он от нас денется. – Отец, улыбаясь хитро подмигнул Артёму, и весело добавил.

– На выселках-то жить одному, ох, как трудно, гуртом-то всегда было легшее и веселей.

Фома распряг лошадь, занёс в землянку короб с продуктами и две пилы, продольную и поперечную. Артём увидал новинку в хозяйстве, стал разглядывать. Фома ехидно стал шептать ему на ухо:

– Наконец-то батя раскошелился, пилы купил и две железные лопаты, я думал, что мы так топорами и будем тюкать до скончания века, а он, гляди-ка, не пожадничал. Видать, лихо хочет замахнуться со строительством-то, – брат подмигнул Артёму и, подсовывая короб, громко сказал:

– На, Артемка, примай короб, там матушка тебе гостинцев послала, пирогов с капустой да грибами, смотри сразу всё не слопай, а то треснешь. – Фома завалился на нары и засмеялся.

– Буде, ржать-то тебе, жеребец застоялый, за полночь уже, давайте ешьте и разбирайтесь спать, с завтрашнего дня. – Сафон снял шубу и по-хозяйски сел за стол.

– Ставь на стол, чего там мать послала, полуношничать будем, я тоже проголодался чуток.

– Артем вынул из короба и разложил перед отцом на столе пироги.

– Ты, Артюшка, у нас за кашевара будешь, но от работы не отлынивать, не допущу, – отец постучал указательным пальцем по столешнице работать зачнём

так, что заподпрыгивали пироги, – когда скажу идти, тогда и побежишь к котлу, уразумел?

– Угу, – давясь материным гостинцем, гукнул Артём, соскучившийся по домашней еде.

– С утра пилой навалите сколь лесу, ты варить побежишь, а мы с Фомой тёс на лошади вытаскивать будем, и так же после обедни до вечерней зари, понятно?

Братья, пережёвывая пироги, закивали головами, а Сафон продолжал наставлять сыновей:

– Нам ныне тесу много потребуется, хочу большой двор поставить, на три коня, чтобы для всего хозяйства места хватило. Ежели к Рождеству поспеем заготовить лес, то на праздники в город поедем, передохнём маленько.

– Ты, тятя, на широку ногу хошь развернуться? – спросил Артём.

– А то как же, надо успевать, пока мы здесь первые, потом народу с России понавалит, из-за каждого клочка земли драка будет. Вот помяните моё слово, скоро и за Урал- камень народ попрёт, не удержишь, потому как в Московии тесно людям жить становится. Я бы и сам туда подался, да против сибирских татар целую рать содержать надо, но, – отец развёл руками, – у меня строгановских деньжищ не имеется, пшик один, а без войска эти нехристи жить спокойно не дадут – нет, разорят. В Соли Камской люди говорят, в Москве опять стрельцов собираются за камень посылать, хотят Кучума добить. Тока тут закавыка маленькая выходит, – Сафон поднял указательный палец вверх и прищурив глаз, загадочно спросил, – как войско в Сибирь переправить? – и сам ответил на свой вопрос.

– Через тагильский волок тяжко, а по лозьвинскому пути долго. Вот кабы здесь поблизости короткую дорогу через перевал выведать, то это было бы дело… – Он дожевал пирог и хлопнув ладонью по столешнице, сказал. – Ладно, сынки, хватит языками чесать, поздно уже, спать давай укладываться, завтра с зарёй подыму, никому спуску не дам.

Отец, как и обещал, сам усердно работал и не давал сыновьям продыху. За два дня из тонкомера срубили временную конюшню для лошади Мурашки, а затем каждый день с утра до вечера валили вековые деревья, обрубали сучки и крыжевали тёс в размер, и стаскивали его затем с помощью лошади в гурт. Артёмка поначалу пытался вести счет дням до Рождества, но каждодневная однообразная работа как-то замяла, затёрла память, и он, в конец запутавшись, перестал по вечерам, старательно морща лоб, считать и загибать пальцы.

Прасковья всё это время неотступно была в его мыслях, ясный и лучистый взгляд её бездонных глаз преследовал его везде, даже когда работал, пилил с Фомой лесину двуручной поперечной пилой, то постоянно сбивался с ритма и не попадал в такт, Фома в сердцах чертыхался, ругаясь матерно на весь лес.

– Чё ты!… Язви тя в душу!… Через пень коромысло!… Квёлый какой-то!? А ну давай под щет! Раз-два, раз-два.

Артём старательно повторял за Фомой: "Раз-два, раз-два", но мысли от однообразной изнурительной работы сами собой уплывали куда-то, рисуя в воображении её образ, который он мысленно целовал и говорил непонятно откуда взявшиеся ласковые слова, каких он никогда доселе и не произносил. Один раз Артёмку чуть не размозжило сыгравшим комлем, задумавшись, он не заметил, как пошел ствол, и продолжал держаться за ручку пилы, в то время как Фома уже отскочил на безопасное расстояние. Он недоуменно смотрел на голую рукоять пилы со стороны, где только что был Фома, и никак не мог понять, куда делся брат, и сообразил, что нужно бежать лишь в тот момент, когда Фома неистово закричал: "Тёмка, ложись!" Артём упал, распластавшись, влипая в снег, и в то же мгновение комель просвистел над его головой и рухнул рядом, взметнув вверх веер снежной пыли.

Фома вечерами, когда они по сумеркам возвращались в землянку, вечеряли и укладывались спать, подшучивал над Артёмом:

– Братка, слышь? Ты как в лесу один пожил, так каким-то смурным стал, будто бы тебя по башке чем-то двинули. Ты и раньше-то был немножко не в себе, а теперь и вовсе, как будто чуток умом тронутый.

Артём, не отвечая на зацепки брата, усердно мешал, чтобы не пригорела в стоявшем на печи казанке кашу, Фома от нечего делать продолжал подтрунивать:

– Я тебе давно говорил, что твои дурные мысли тебя до добра не доведут, всё летаешь в небесах, вот тебе уже девятнадцатый годок идет, а ты всё, как дите малое, мечтаешь чёрт те знает о чем.

Когда Фома начинал сильно досаждать, вступался отец:

– Отступись от него, балабол, у самого-то в голове каша одна, а строишь из себя попа- исповедальника. Ты почему сегодня лесины верхушками к вывозу положил? Зараз надо будет их разворачивать, лишнюю работу делать, не успеешь от вас отвернуться, как вы тут же какой-нибудь ляп врежете. Вот давича весь подсад потоптали, а без молодой поросли лес выведется. Артём что? Он младше тебя, значит, ты, Фома, за старшего, с тебя и спрос.

– Так ведь ветер в другую сторону дул, вот лес и полёг неправильно, а молодняк мешался, – оправдывался Фома.

– В голове у тебя ветер, завтра чтоб всё исправили, ясно!

– Ясно, – отвечали в разнобой братья.

– А тайгу беречь надо, она нас кормит…

В середине месяца студня – декабря вдарили лютые морозы, холод стоял такой, что плевок на лету замерзал, не успевая долететь до земли. Несмотря на холод, отец продолжал работать, не делая уступок сыновьям. Накануне праздника Введения во храм Богородицы братья взмолились.

– Тятя, ты хоть на праздник-то дай отдохнуть, замаялись уже, сколько без продыху вкалываем. Тем паче в праздники грех работать.

Сафон, почесав затылок, прикинул в уме, успеют ли закончить с лесом до Рождества, и разрешил пробездельничать один день, заметив при этом:

– Ежели поспевать не будем, я вас по ночам заставлю, как вы говорите, вкалывать. А работать – не грех, не работать – грех.

– Сыновья тут же согласились, закивали головами, уверяя батю, что отработают, точно зная, что до работы по ночам дело не дойдет. Хоть отец и был иногда крут по нраву, но человеком был добрым и никогда понапрасну не горячился.