Валерий Дерябин – На вогульской тропе (страница 2)

– Сам-то на три лета меня всего старше, как ты можешь помнить, ежели я не помню? – громко возразил Артём, забыв об опасности.

Фома спокойно подкинул в костёр сучьев, немного подумал, вспоминая когда-то увиденное, и продолжил рассказ.

– Я, хоть и мальцом был, но та каменная бабища так врезалась в мою память, что я век её не забуду. Я, может, тогда-то впервые в жизни и понял, что жинки не такие, как мы, всё-то тело у них как-то по-другому устроено, да и в голове, ежели разобраться, мысли не так замешаны, не как у мужиков, вот поэтому-то, наверное, они для нас такие желанные,

– задрав голову, старший посмотрел на небо. – Светает уже. Давай-ка, братка, запарим брусники, согреться надо! Да достань из короба вяленой сохатины, поснедаем и домой собираться будем.

– Как, домой?!– возмутился Артём. – А тятькин наказ?! Ежели его не выполним, то он шибко осерчает, да и что мы зря столько вёрст отпёхали? – Артём в азарте подскочил с валёжины на ноги и начал доказывать Фоме неправильность его решения. – Тут идти-то один день осталось! К полудню дойдём до крутой излучины реки, там отдохнём, и, дай Бог, к вечеру до верховьев Усолки добраться сможем. Нет, Фома, ты как хошь, а я обратно домой не пойду. Нам нынче до морозов обязательно надо успеть землянку вырыть и место отделянить под новые срубы. Ежели батяня решил следующим летом отселяться на новые земли, значит, так оно и должно быть. Тебе же жениться пора! В Чердыни изба маленькая, на всех места не хватает, да и с землицей там плохо, вон из России ныне сколько народу понапёрло, а здесь, на Усолке, простор, тайга, дома поставим, по лесу пал пустим, пни раскорчуем под пашню, пшеничку посеем, зимой охотиться будем, живи потом да радуйся.

– Экой ты быстрый?! – вспылил Фома, поправил над кострищем котелок с водой, бросил в него жменю брусники. – В той глуши такие дикие – пропастные места, что ни одной живой души за много вёрст не сыщешь, и работы непочатый край, а он уже и размечтался! Пупок у тебя от натуги развяжется, прежде чем радоваться начнёшь! Батя на печи, небось, сейчас греется, а мы тут пропадай из-за его прихотей.

– Эх, Фома, – укоризненно заметил Артём, снял перекладины котелок, разлил в две деревянные плошки запаренный брусничник, подал одну брату, сам с другой сел на валёжину и, прихлёбывая горячий отвар, продолжил. – Так и скажи, что по стрелецкой вдове соскучился, думаешь, я не знаю, что ты каждую ночь к ней шастаешь, грех это

невенчанными любиться-то.

– Много ты в любви, сопляк, понимаешь, молоко на губах ещё не обсохло, а туда же, корить меня вздумал, может, промеж нас взаимность большая, жалею я её, – Фома, швыркая, отхлебнул из своей плошки и продолжил.

– Она с сыном своим одна-одинёшенька на белом свете осталась, нет у них боле никого, кроме меня. Лет десять тому назад Кучум на Пермь Великую с разором приходил, Чердынь спалили, владыку убили, много русского народа тогда полегло, а мужа ейного, служивого, татары зверски на её очах зарезали и саму чуть в полон не увели. Когда басурмане дом их грабили, она под стрехой с малолетним дитём пряталась, так и убереглась от позора и неволи. Как, по-твоему, такое пережить можно?! – допив брусничник, он выплеснул ягодные шкварки на снег, и уже спокойным голосом сказал. – Вдобавок у неё хозяйство доброе, справное, одних коров две штуки, тёлка летошница, да свиней трёха, не считая курей. Ей зараз тоже не шибко-то сладко на такую ораву скотины – спину горбить. Вот и хожу, помогаю ей, да утешаю её, сердешную, когда у самого на душе тоскливо. – Высказал обиду Фома и, отвернувшись от брата, стал усердно жевать вяленое мясо, вспоминая жаркие объятия стрелецкой вдовушки.

Артём тоже думал о женщине, только о той, которая у вогулов в пещере спрятана: «Хоть бы одним глазком поглядеть на неё, какая она, «золотая баба». Молча поели, каждый со своими думками, стали собираться в путь. Первым не выдержал и заговорил Артём:

– Братка, ты это, слышь? Не серчай на меня? Ну никак нам сейчас домой нельзя, тятька шибко ругаться будет, может, даже и побьёт, скажет испугались, а я трудностей не боюсь, вот он велит мне ещё тысячу вёрст идти, я и слова не скажу, пойду, потому как мне самому интересно познавать всё. А насчёт тяти, так ты и сам знаешь, ему ныне некогда дома-то сидеть, он с челобитной к воеводе да целовальникам ходит, за грамотой на новые земли. Как там у него ещё сладится? Чтобы разрешение получить, сколько нужно порогов обить и на лапу дать, – вразумлял Артём брата.

– Да, понимаю я, – откликнулся Фома, – только что он всё время мной верховодит, я, может, не хочу из Чердыни перебираться не знамо куда, будем там одни куковать, на этой Усолке, с медведями хороводы водить. Что стоишь, подсоби лучше!

Артём помог Фоме закинуть берестяной короб с провизией на плечи, сам взял мешок со снастями для охоты, заткнул за пояс топор. Перекрестились на дорожку, ещё раз посмотрели на место ночлега, не оставили ли чего? И торя свежий, мокрый снег пошли братья в верховья реки Усолки, где их отец надумал строить новый дом, починок.

К вечеру того же дня ребята добрались до места. Сырой снег валил весь день не переставая, и они, мокрые и уставшие, с избитыми ногами, сразу стали ставить шалаш, чтобы успеть дотемна определиться с ночлегом. Артёмка орудовал топором, готовя жерди, Фома укладывал их, мостыря остяк временного жилища, затем лежак и кровлю устлали еловыми ветками. Справившись с шалашом, развели костёр так, чтобы тепло огня отсекало холодный воздух от входа.

– Ну вот, теперь можно и передохнуть, – заявил Фома и растянулся на ветках, подставив ноги в мокрых бахилах к костру. – Кажись снег на убыль пошёл, – Фома пригляделся к снегопаду, и уверенным голосом знающего человека добавил, – должно быть скоро совсем иссякнет, надо будет всю ночь огонь поддерживать, чтобы одёжка к утру просохла. Давай зараз повечеряем, и я до середины ночи лягу спать, а потом ты до утра отдыхать будешь, всё равно рано не уснешь, пока не выговоришься.

На том и порешили, напарили котелок ячневой каши, заправив её вяленой лосятиной, поели и, прежде чем улечься, Фома сказал:

– Ты, Артюха, не приставай ко мне со своими мыслями, думай про себя? Да смотри не упусти огонь, а то у тебя в голове одна ерунда – небо, звёзды да «золотая баба», нешто б о живой помечтать, – и, завалившись в шалаш, сразу захрапел на всю округу, пугая сонных птиц.

Оставшись один, Артемка заскучал. Развесил на жерди у костра сырые портянки, расставил бахилы, чтоб сохли, сел на кучу елового лапника и с удовольствием, протянул босые озябшие ноги к огню. Посидев немного безмолвно, он от нечего делать подкинул сухой сук в огонь и с интересом стал наблюдать, как жадное пламя лизнуло смолистый сучок, будто пробуя его на вкус, и, удовлетворённое съедобностью дерева, окутало его трепетными языками огня, медленно пожирая. Артём оживился и неожиданно для самого себя, заговорил:

– Как можно хорошие мысли не рассказывать, ежели они так и просятся наружу? – обратился он к трещавшему и прыгающему пламени, как к живому. – Нельзя в себе держать доброе слово, нужно его отдавать людям, это только плохие думки в себе хоронят да тешутся ими в одиночестве. Без мечты человеку никак нельзя, может, в ней, в мечте-то, и заключается весь смысл жизни. И хорошо, ежели все задумки сбываются, тогда только человек становится счастливым, когда добьётся того, о чём мечтал, – языки пламени затрепетали над кострищем, как будто слушали и соглашались с ним, просто поднялся слабый ветерок, но Артём принял это за знак внимания и, ободрённый поддержкой огня, продолжил беседу.

– Эх, брат, жалко мне, что я многого ещё не знаю и не разумею, вот слыхал я, среди народа молва идет, будто бы белый Свет так велик, что и не обойти его за всю жизнь человеческую, а хотелось бы ведать, как люди в других краях живут, что делают, чем промышляют? Одно плохо, грамоты у меня маловато, счёт веду на пальцах, читаю через пень-колоду, а писать так и вовсе не умею. А говорят, что книги есть мудрые, вот бы их почитать, да где ж их взять? Они денег больших стоят. Тятька на учение-то денег жалеет, а на книжки так и вовсе не даст, скряга он у нас, на лопаты железные деньги зажилил, а как копать, ежели земля замёрзнет, или на галечник наткнёмся? Вот и выкручивайся тут, как можешь.

Так и пробеседовал он с огнём полночи, костёр потихоньку прогорал, а Артём всё говорил:

– В прошлом годе заморский толмач через Чердынь проезжал, так мы всем околотком ходили на него смотреть. Он, хитрец заморский, всё как-то не по-нашему талдычил, чудно так, непонятно… Виду был строгого, волосы длинные, в кудрях, а одет так и вовсе смехота одна, в кургузый кафтан, и, – Артём вспомнив иноземца, хохотнул, тряхнул головой, и, хлопнув руками себя по коленкам, весело продолжил, – в штанишки коротенькие – будь-то из лямок скроенные, а из под них – из под штанишек-то, голенки торчат, кривые, худосочные, как у курёнка… А когда он по двору съезжей избы ходил и челяди своей наказы выдавал, так в точности на нашего кочета был похож. Русичи так-то и не одеваются вовсе, а тут, ясное дело, чужеземец… Люди сказывали, будто бы он дорогу в Китай искал, а путь свой на бумажку зарисовывал, – Артём расшевелил костёр палкой, поправил раскатившиеся головёшки, продолжая свой разговор с огнём, – да так и не нашел он дороги в страну заморскую, убили его татары кучумовы, а добро между собой поделили. Ох, и звери они лютые, татары эти, никого не жалеют, ни старого, ни малого.