Валерий Дерябин – На вогульской тропе (страница 1)
Валерий Дерябин
На вогульской тропе
Дерябин Валерий Васильевич
На вогульской тропе.
Часть первая.
Тропа на восток.
Стылая осенняя ночь вызвездила чёрное небо. Сквозь разлапистые ветви ели, под которой устроили Артём и Фома лежак, проглядывался Млечный Путь.
– Фомка, слышь? – Артёмка толкнул локтём старшего брата в бок.
– Чё? – сквозь сон откликнулся тот.
– Старые люди говорят, что Млечный Путь – это отражение Урал-камня на небе.
– Ну? – промычал сонным голосом Фома.
– Ежели им верить, то каменная гряда тянется не до восхода солнца, а идёт поперёк, до полуночи – с жаром заговорил Артём.
– Да иди ты – сам поперёк! – перебил его Фома, так и не поняв, о чем твердит неугомонный братка, напялил на глаза войлочный колпак, смачно зевнул, и затих.
А Артём, не обращая внимание на посыл брата – неведомо куда, продолжал рассуждать вслух:
– Я думаю, что у Камня со стороны Сибири должен быть недалеко отсюда край. Ты сам посуди, ведь ходят вогулы откуда-то в пещеру у речки Чаньва шаманить! Мне кажется, что их юрт где-то здесь – недалече стоит. И тропа у них короткая через перевал имеется, не в горах же они живут? Эти бестии хитрые, на камнях зверя мало, для него там прокорму нет, а вогулам без зверя никак нельзя. Значит, за хребтом есть угожие для жизни места, и я так кумекаю, что зверя дикого, непуганого там полным-полно, – Артём пристально посмотрел в звёздное небо, будто хотел увидеть там то невиданное, о чём хотел узнать, и продолжил разговор сам с собой, с мечтательными нотками в голосе. – Вот бы ту тропу тайную, вогульскую прознать и на те неведомые земли податься!
Фома давно уже уснул – переливисто похрапывая, но Артемка взбудораженный своими думками продолжал говорить дальше:
– Несколько лет тому назад, когда дружину на выручку Ермаку собирали, хотел я с войском на Тобол пойти, да тятька не отпустил – по молодости лет. Тока всё одно: подмога не поспела к атаману вовремя, припозднилось войско из-за долгого пути через горы. А потом, как-то летом, в Чердынь с Пелыма пришли ермаковские казаки, какие остались живыми после побоища. Так они две зимы из той Сибири большим округом возвращались. Я был на съезжем дворе и слышал, как они мужикам нашим рассказывали, что на дружину Ермака Кучум внезапно напал, казаки ночной привал на острове устроили, а татары через реку по темноте переправились, и их, сонных, почти всех перерезали. Сам-то атаман в той реке утоп, раненый был, вот его кольчуга – царский подарок – на дно-то и утянула, – Артём зевнул, усталость морила его, а веки сами собой смежались, но, борясь со сном, он договорил:
– Люди, которые видали Ермака Тимофеевича, сказывали, будто бы он здоровья был необычайного и силы немерянной. Трём татарам с одного маху головы рубил. Во как!.. Лихой был казак!.. Жалко, не уберегли вожа, – и уже засыпая, сквозь сон, бормотал еле понятно, – а вогулов тех я выслежу, непременно выслежу, надобно прознать, где их юрт находится, должна у них быть прямая заветная тропа через Урал-камень. Так-то, братка, ей-ей выслежу, зарок даю…
Умаянные дневным переходом по чащам и буеракам, братья заснули крепким сном, и снилось им разное: Фоме – зырянка, которую он видел нынешним летом купающейся на озере, красивая статная девка с жёлтыми волосами. А Артёму – длинный торный волок, ведущий до солнца, он идёт по волоку, хочет добраться до края и никак не может дойти. Вокруг красота неописуемая, горы со снежными вершинами и зелёные долины с голубыми жилками рек. И вот он почти уже у солнца, руки протяни, и можно будет потрогать его, но тяжелые неподъёмные руки не слушаются Артёма, а большое холодное, как лёд, солнце не греет, жжет холодом и слепит глаза, и где-то далеко-далеко слышится голос брата.
– Артюшка, вставай, просыпайся, зима пришла, гляди, сколько снега навалило!
Очнувшись от сна и открыв глаза, Артёмка увидел большие белые снежные хлопья, медленно падающие на лицо, они обжигали холодом кожу и, тая, протекали за шиворот.
– Худо, Артюха, надо огонь налаживать, – брат суетился возле прогоревшего кострища, пробовал раздуть угли, но снег давно погасил жар, и Фома, досадно махнув рукой, принялся ломать сухой еловый лапник с дерева. – Мокрые мы далеко не уйдём – только измучаемся, – со злостью и обидой в голосе заговорил он, – на кой ляд дался батяне этот починок – за тридевять земель, мне так это совсем не к чему, мне и в Чердыне не худо живётся, – сложил наломанный лапник грудкой на кострище, достал из-за пазухи кресало и трут, начал сечь искру из кремня, продолжая злиться и сетовать на всё и вся. – Вот она, погода – будь она неладна! По несколько раз на дню меняется, все задумки наши переделала на свой лад. – Из-под согнувшейся спины брата потянулся сизый дымок, он, скрючившись на корочках, раздул принявшийся тлеть пучок сухой травы, а когда пламя занялось, поднялся и, отряхивая снег с колен, сказал: – Теперь возвращаться придётся, думали успеем до снега, а тут вон как вышло. Да не сиди ты, как пень, – прикрикнул он на Артёма, – иди собери лучше сушняка! Надо было с вечера наготовить! А ты … небо, звёзды…, тьфу, звездочет хренов! В прах тя раздери!
Артёмка поднялся, сбрасывая мокрый налипший на зипун и колпак снег и на ходу разминая затёкшие ноги, растирая друг о дружку окоченевшие кисти рук – пошел в чащу собирать сухие сучья. Утро ещё не наступило, на востоке только-только начинало сизым туманом светиться предрассветное, затянутое тяжёлыми облаками небо. От снежной белизны лес просветлел и хорошо проглядывался. Артёмка в поисках сушняка отошел от становища уже на приличное расстояние, а то, что нужно было, не попадалось. Пиная ногой набодевшие от мокрого снега коряжины, выбирая дрова посуше, он думал про себя:
«Этот снег, конечно, растает, по старым приметам первый зазимок недолог, настоящая зима придёт только через месяц, но по такой погоде много по лесу не находишься, – размышлял он, разглядывая поднятый сук. – Версты две, три – и бахилы на ногах промокнут, натянут влаги и будут, как пудовые гири».
Насобирав полное беремя смолистых сучьев, Артём хотел было уже развернуться обратно, да, заслышав неподалёку шорохи, притаился за стволом кедра. Всматриваясь через просветы между деревьями, он увидел вереницу пеших людей с луками в остроконечных шапках. Тихо, не разговаривая, как будто крадучись, они прошли мимо, и, когда незнакомцы удалились от места, где он таился, на приличное расстояние, только тогда Артём перевёл дух и вышел из укрытия. Осторожно, стараясь не шуметь, постоянно оглядываясь, он двинулся к своему стану.
Завидев вернувшегося брата, Фома нетерпеливо начал пенять его:
– Где ты бродишь?! Надо было взять топор и свалить сухарину, а ты упёрся чёрт знает куда?! Так-то, тебя только за смертью посылать!
А Артёмка с круглыми от страха очами, боясь наделать шума, так и стоял с охапкой сучьев.
– Она вот, тока мимо прошла, – еле выговорил он шёпотом.
– Ты чё там бормочешь, кто прошла?
– Смерть, – уточнил младший брат, не меняя голоса. – Там вогулы были, ежели бы заметили, точно убили бы, что им, аспидам некрещёным, русскую душу загубить, раз плюнуть.
Фома выслушал брата и, оценив положение, тоже заговорил шёпотом:
– Да положи ты эти сучки и расскажи толком, сколько их было, куда ушли?
Артём аккуратно, чтобы не греметь, положил дрова, стал считать на пальцах:
– Точно не знаю, но, кажется, человек семь или осемь, а ушли они на встреть солнца, в сторону Урал-камня.
– Понятно, это они в пещеру шаманить ходили. – сделал вывод Фома, и складывая в костёр сучки, объяснил, – Луна сейчас полная, вот они на неё свой бесовский обряд и делали, а ныне колдовали, чтобы охота зимой на пушного зверя удачной была. Их точно так же, как и нас, непогодь с ночевки подняла, – рассудил он, – вот они и двинулись в путь, пока снег идет и следы их заваливает, хоронятся, чертовы дети.
– Фома? А вправду молва идёт, или брехня это всё? – обратился с вопросом Артём к брату. Он заинтересованно, с загоревшимися глазами, присел на валежину у костра и пояснил. – Знающие люди говорят, что у вогулов в пещере «золотая баба» спрятана, и золота в ней будто бы больше пуда, а они, нехристи, вкруг её пляшут, стучат в бубны, и по-звериному воют. Вот кабы их выследить и прознать про ту бабу!
– Золотая – не золотая, эту «бабу» я не видал, так что врать не буду, а вот каменную в татарской степи на Волге, когда сюда на житьё всем семейным гуртом перебирались, видел, – Фома приладил у кострища рогатину, начерпал в котелок снега, подвесил его над огнем, а между делом продолжал говорить:
–Люди сказывали, там раньше народ степной дикий жил, Булгарами звались, так они той «бабе» как Богу молились, а потом с ними беда какая-то приключилась, вот они и ушли из тех мест, бросили землю и богиню свою оставили. – Фома пошарил рукой в берестяном коробе, вытащил из него краюху хлеба, и разломив её пополам, поделился с братом. – Та каменюка, кажись, пудов на тридцать тянула, ух, и здоровенная же фигура была. – Фома, объясняя, стал показывать на себе обольстительные формы идола. – Грудки большие, бёдра крутые, красивая, как настоящая баба, только каменная. А ты тогда ещё совсем мальцом был, титьку мамкину сосал и пищал громко и противно, вот поэтому-то ты и не помнишь.