Валерий Чхеидзе – Выкованные в бою (страница 4)
– Не знаю, – честно сказала Настя. – Но у тебя есть я. И у меня есть ты. И есть они, – она кивнула на окно, за которым копошились Ванька с Мирой. – Это уже не «никого». Это уже – сила. Просто сейчас она спит. Её надо разбудить. Злостью. Или чем-то ещё.
Она вытащила из кармана своего поношенного пуховика две мятные конфеты в смятом фантике.
– С днём рождения, Петь. Будешь королём – вспомнишь, с чего начинал.
Он взял конфету. Глупая, дешёвая сладость. Но в этот миг она значила больше любого торта. Он развернул фантик, положил конфету в рот. Резкий вкус мяты прорезал ком в горле.
Руки больше не опускались. Они просто лежали на коленях, но уже не безвольно, а как инструменты, ожидающие команды. Усталость никуда не делась. Но к ней добавилось что-то ещё. Что-то острое, колющее, как осколок стекла в мёрзлой земле. Не надежда. Нет. Решимость. Решимость не дать этому миру растоптать тех, кто ему дорог. Даже если для этого придётся самому стать чем-то вроде острого камня на его дороге.
Он посмотрел на тёмное окно своего дома, откуда доносился хриплый смех матери и отчима. Потом на твёрдый профиль Насти. Потом в чёрное, бескрайнее небо.
Дно действительно провалилось. Значит, пора отталкиваться.
Глава 5. Предательство и пустота
Воздух в квартире в Хамовниках был таким же стерильным и безжизненным, как всегда. Сергей стоял посреди гостиной, смотря на огромное панорамное окно, за которым лежал покорённый, вечерний город. Но сегодня его взгляд не скользил по огням с привычным чувством собственника. Он был прикован к собственному отражению – красивому, холодному, пустому.
Он только что застал Стаса с Валей. В его же спальне. В его же кровати. Всё произошло с приглушённой, пошлой театральностью. Он заехал за забытыми часами и услышал смех. Не общий гул вечеринки, а интимный, сдавленный. Дверь была приоткрыта. И он увидел. Валя, с которой он встречался последние два месяца, её спина, изогнутая в знакомом ему изгибе, но теперь прижатая к груди Стаса – его главного лизоблюда, его шута, его тени.
Они не заметили его сразу. Он простоял несколько секунд, наблюдая. И в эти секунды не почувствовал боли. Не почувствовал ярости. Он почувствовал… интерес. Как учёный, наблюдающий за предательством лабораторных крыс. Потом он кашлянул.
Стас оторвался, и его лицо, всегда готовое сложиться в подобострастную ухмылку, исказилось первобытным, животным ужасом. Вера вскрикнула, натягивая на себя шелковый лиф. Сцена была гротескной.
– Сергей… Брат, это не то, что ты думаешь… – начал лепетать Стас.
Сергей поднял руку, жестом останавливая поток слов. Он посмотрел на Валю.
– Одевайся. И выметайся. Ты уволена.
Потом на Стаса:
– А ты… Ты останешься. Нам нужно поговорить.
Голос его был ровным, металлическим. В этом и была главная пытка – не крик, не скандал, а эта ледяная, безразличная тишина, в которой утопал их жалкий лепет.
Позже, когда Валя с вещами сбежала, а Стас, бледный как мел, сидел на краю дивана, Сергей налил себе виски. Не для того, чтобы напиться. Для ритуала.
– Знаешь, в чём твоя ошибка? – спросил он, глядя на тёмную жидкость в бокале. – Не в том, что ты её трахнул. Девчонок – миллионы. Твоя ошибка в том, что ты сделал это здесь. На моей территории. Ты перешёл черту. Ты решил, что можешь быть равен. Это смешно, Стась. Смешно и грустно.
Стас пытался что-то сказать, оправдаться, предложить «решить вопрос». Но Сергей уже вынес ему приговор. Не сейчас. Мгновенная расплата – для грубиянов. Ему нужна была казнь, растянутая во времени, прилюдная, изощрённая. И способ самоутверждения был только один – деньги и связи. То, чего у Стаса никогда не будет в его, сергиевом, масштабе.
Но сначала – родители. Он позвонил матери. Та взяла трубку на третьем гудке, голос её звучал приглушённо, будто из-под ватного одеяла.
– Сереженька? Солнышко? Ты знаешь, у меня сегодня была такая мощная расстановка по Хеллингеру… Я просто выжата. Не в ресурсе совсем. Что случилось?
Он рассказал, сжато, без эмоций.
– Ой, – разочарованно протянула мать. – Ну, какие же они все… примитивные. Не расстраивайся, найдёшь другую. И друзей новых найдёшь. Ты же магнит! А мне, извини, надо восстанавливаться, медитация в десять…
Он положил трубку, даже не попрощавшись. «Не в ресурсе». Вечный её оправдательный кондуктор. Ей было не до его «мелких драм», пока она копалась в своих надуманных психотравмах, словно в бесплодной почве.
Отец. Пётр Иванович взял трубку сразу, но в его голосе слышался фоновый шум – голоса, смех, звон бокалов.
– Сын, коротко. Выездное мероприятие, важные люди.
– Пап, тут ситуация, – начал было Сергей, чувствуя, как в его голос пробивается несвойственная ему нота – просьба о… понимании? Совете?
– Ситуация? – отец перебил его. – Сергей, слушай меня. Мир делится на тех, кто создаёт ситуации, и на тех, кто в них влипает. Ты кто? Если у тебя проблема с каким-то шутом или девкой – это не проблема. Это фон. Решай её как фон. Не отнимай у меня время ерундой. Я на тебя рассчитываю, ты должен быть выше этого. Всё.
Щелчок в трубке. Тупая тишина. Его отец, архитектор его вселенной, отмахнулся от него, как от назойливой мухи в дорогом ресторане. В груди у Сергея что-то ёкнуло. Не больно. Пусто. Как будто в роскошном зале его души выключили свет, и он остался один на один с призраками дорогой мебели.
Именно эта пустота и родила план. Яркий, циничный, дорогой. Он должен был унизить их так, чтобы все увидели разницу в кастах. Чтобы Стас понял, на каком дне пищевой цепи находится.
Он подождал пару дней. Стас, конечно, пытался загладить вину, рассылал униженные сообщения, звонил. Сергей игнорировал. Потом объявил в общем чате «Пиры Валгаллы»: «Завтра сбор. У меня кой-что есть. Только свой круг. Без приблуд».
На следующий вечер та же вилла в Барвихе. Та же свита, но атмосфера была натянутой, как струна. Все знали. Все ждали. Сергей появился последним, в идеальном костюме, с лицом непроницаемого идола. Он позволил Стасу прийти, зная, что тот не посмеет отказаться.
Вечер шёл своим чередом, но напряжение росло. Потом Сергей поднял бокал.
– Друзья! У нас тут недавно произошла одна… реорганизация. Некоторые переоценили свои позиции. Я решил это исправить. И заодно – сделать подарок нашему бывшему другу Стасу.
Он щёлкнул пальцами. На огромном экране вместо музыкального клипа вспыхнула презентация. Красивые графики, логотипы.
– Видите это? Это стартап в области доставки премиум-еды для домашних животных. Идея, между прочим, была у Стаса, – Сергей обвёл всех взглядом, в котором играла холодная усмешка. – Он так вдохновлённо рассказывал мне об этом месяц назад. Жалко, что вдохновения хватило только на болтовню.
Стас сидел, опустив голову, его уши горели багровым огнём.
– Так вот, – продолжал Сергей, – я выкупил эту идею. Номинально, конечно. И заключил эксклюзивный контракт на её реализацию с одной очень интересной компанией. – На экране появился логотип крупнейшего конкурента отца Стаса. – Они в восторге. Говорят, наконец-то видят свежую кровь. А твоему папочке, Стась, придётся объяснять акционерам, почему его единственный сын… прости, бывший сын и наследник, утопил его же нишевый проект, продав идею главным врагам. За символческую сумму в один доллар. В знак… нашего старого знакомства.
В зале повисла мертвая тишина. Это было идеально. Удар не по лицу, а по будущему. По статусу в своей же семье. Стас поднял на Сергея глаза, полые от животного страха и ненависти. Он что-то пробормотал, вскочил и, спотыкаясь, побежал к выходу. Все молчали. Потом раздался первый, нервный смешок. Потом другой. Скоро все смеялись – громко, истерично, с облегчением, что удар пришёлся не по ним. Сергей стоял, попивая шампанское, и смотрел на это. Он снова был на коне. Бог. Судья. Князь.
Но когда толпа разошлась, и он остался один в огромной, залитой светом гостиной, удовлетворение испарилось, как спирт с кожи. Его сменила та же леденящая пустота. Он сделал это. Унизил, раздавил, доказал своё превосходство. А что дальше? Отец не позвонил. Мать прислала смайлик в инстаграме.
Он подошёл к окну. «Отец должен меня зауважать, ведь я – это я». Мысль прозвучала в его голове с детской, нелепой наивностью. Он был лучшим? Избранным? Он никогда не задавался вопросом, по каким критериям. Критерий был один – быть сыном Петра Ивановича Скоробогатого. И все его «победы» были победой этого титула, этих связей, этих денег. Без них он был… никем. Пустым местом в дорогом костюме.
Внезапно, с мучительной ясностью, он вспомнил лицо Стаса в момент унижения. В этом лице был ужас, ненависть, отчаяние. Но было и что-то человеческое. Что-то настоящее. А что было в его, сергеевом, отражении в тёмном стекле? Красивая, холодная маска. Под ней – только ветер.
Он был лучшим в мире, который сам же и создал из папиных денег. И этот мир, такой блестящий и прочный, вдруг показался ему картонными декорациями. А где-то за их пределами была какая-то другая жизнь, другая реальность, где, возможно, существовали другие мерила. Но думать об этом было страшно. Значит, надо было глушить эту мысль. Глушить громче, ярче, дороже. Завтра он купит себе новую машину. Или найдёт новую девушку. Или новую, более изощрённую «игру». Ведь он – избранный. Он в это верил. Он должен был в это верить. Потому что альтернатива – взглянуть в ту самую пустоту – была невыносима.