Валерий Чхеидзе – Выкованные в бою (страница 3)

Валя появилась как раз вовремя. Она была из их же стаи, но другой породы – с острым, хищным взглядом и такой же холодной расчетливостью. Катя, его нынешняя спутница, что-то щебетала ему на ухо, держась за его руку. Сергей посмотрел на неё, потом на Валю, которая стояла у бара и смотрела на него через толпу, как смотрят на лот на аукционе. В его голове щёлкнуло.

Он поднялся, не спеша подошёл к бару, взял у бармена два бокала шампанского. Вернулся к Кате. Всё это время чувствуя на себе десятки глаз. Он протянул один бокал Кате.

– Спасибо за всё. – сказал он спокойно. – Наш контракт завершён.

Она замерла, не понимая.

– Что?

– Ты свободна, – уточнил он, и его голос был лишён даже намёка на эмоции. Потом повернулся, сделал два шага к Вале и протянул второй бокал ей. – А ты готова подписать новый?

В зале на секунду воцарилась гробовая тишина, которую тут же взорвал сдержанный, восхищённый гул. Катя побледнела, потом, сдавленно всхлипнув, убежала. Валя же, с лёгкой, победной улыбкой, приняла бокал. Это был не просто жест. Это был перформанс. Сообщение: правила, мораль, этика – это факультативы для тех, у кого нет силы всё переписать. Сергей писал свою историю, и глава про «верность» в неё не входила.

Позже, в курительной комнате, затянутой густым дымом сигар, Стас, его главный лизоблюд, с таинственным видом достал маленький серебристый пакетик.

– Серега, это… для смелых. Хочешь стать настоящей легендой?

Сергей посмотрел на белый порошок. Это был ещё один рубеж. Ещё одна дверь, в которую могли войти только избранные. Он кивнул. Ритуал был простым, почти бытовым. Резкий химический запах, потом – пустота в висках. А через мгновение – прилив. Не тепла, а ледяной, безэмоциональной ясности. Мир отщёлкнул, как хорошо собранный механизм. Каждый человек в зале стал понятной функцией. Все эти люди вокруг – просто фигуры на его доске. Он чувствовал прилив сил, граничащий с ощущением, что он может распоряжаться самой реальностью.

Именно в этом состоянии он сам сел за руль своего «Порш Кайен», чтобы возглавить кортеж из таких же дорогих машин, несущихся по ночной Рублёвке. Сирена и мигалки «ДПС» стали лишь досадной помехой в его триумфальном шествии. Он притормозил, опустил стекло. К машине подошли два инспектора, суровые, уставшие. Охранник, ехавший сзади на «Гелендвагене», вышел и, не повышая голоса, что-то сказал им на ухо, показав паспорт с фамилией, которая значила больше любого удостоверения.

Лица инспекторов изменились. Суровость сменилась на мгновенную, ледяную растерянность, затем – на почтительное смущение. Они что-то пробормотали, сделали отдающий честь жест и буквально ретировались, развернувшись и уехав в темноту, как будто их и не было.

Сергей опустил стекло, глотнул ледяного ночного воздуха. В салоне воцарилось благоговейное молчание, прерванное восторженным выдохом Стаса:

– Бля… Серега, ты… ты бог.

Сергей не ответил. Он лишь улыбнулся про себя, завёл двигатель и нажал на газ. Машина рванула вперёд, в сверкающую ночь, принадлежащую ему. Он чувствовал вкус кокаина на языке и вкус абсолютной, беспрепятственной власти в каждой клетке тела.

Вот оно. Он был доволен. Его «друзья» были впечатлены до глубины своих продажных душ. Он стал не просто богатым сынком. Он стал легендой МГИМО. Ходячим мифом о том, что для некоторых закон – не писан, мораль – не указ, а жизнь – это бесконечный праздник без последствий.

Какое время, такие и легенды. Время циничных князей, для которых весь мир – челядь. И Сергей Петрович Скоробогатый восседал на своём троне из денег, связей и кокаина, даже не подозревая, что далеко-далеко, в Тверской области, в доме с протекающей крышей, жил часовой по имени Пётр. Часовой, у которого не было ничего. Кроме железной воли и ничего не теряющего человека. А это, как известно, самая опасная в мире комбинация. И их вселенные, движимые разными законами, уже неумолимо сближались.

Глава 4. Пуд соли

Пётр возвращался с фермы. Дорога, укатанная тоской, теперь казалась чуждой. Под ногами хрустел не снег, а что-то другое. Казалось, мир вокруг рассыпался в труху, и он шёл по этим осколкам. В кармане – ноль рублей. Не триста семьдесят, завёрнутых в газету, а полный, оглушающий своей пустотой ноль.

День начался как ад, а закончился как катастрофа. Ещё утром Геннадий Иванович метался по ферме, бледный, с трясущимися от жира щеками, орал на всех подряд. «Мясо! В городе паника! Говорят, грипп свиной!» Потом, словно по волшебству, которого здесь никогда не водилось, во двор въехали машины. Белые, с синими полосами. И чёрные, без полос. Из них вышли люди в форме и в гражданском, с камерами и блокнотами.

Весь цинизм мира сконцентрировался в нескольких сценах.

Сначала – Геннадий Иванович, пытающийся сунуть пачку денег старшему из приехавших в химзащите:

– Да это же всё ерунда, товарищ начальник! Сами понимаете, бизнес… Конкуренты наговаривают!

Чиновник отстранил его руку, как от грязной тряпки, с лицом, выражающим брезгливый интерес:

– Не «товарищ». И не «начальник». Вы – собственник объекта, где выявлено грубейшее нарушение ветеринарно-санитарных норм, повлёкшее риск для здоровья населения. И, как я вижу, ещё и использование детского труда. Это уже статья, понимаете? Не взятка.

Потом – Надежда Ивановна, с истерикой бросавшаяся к полицейским, когда те заводили её мужа в автозак:

– Да что вы делаете-то?! Мы их кормим! Они же сами приползают, сироты убогие! Без нас бы сдохли!

Один из оперативников, молодой парень, не выдержал:

– Кормите? А зарплату им платите по Трудовому кодексу? Договоры оформляете? Или они у вас, как крепостные? Отойдите, гражданка.

А потом на Петю навели камеру. Женщина-репортёрша с накачанными губами и холодными глазами сунула ему под нос микрофон:

– Подросток, скажите, вас здесь заставляли работать? Били? Угрожали? Как долго вы тут в антисанитарных условиях…

Пётр смотрел на неё, на этот макияж, на деланное сочувствие в голосе, за которым пряталось жаркое любопытство к «горячке». Он видел, как её взгляд скользит по его рваной фуфайке, грязным рукам, ищет «картинку». Он молча развернулся и пошёл прочь. Его молчание было громче любых слов. Это был приговор не Петряковым, а всей этой системе, где он был не человеком, а «сиротой убогим», удобным и для эксплуатации, и для репортажа.

Дорога домой заняла вечность. Мысли бились, как мухи в стеклянной банке: Нет работы. Денег нет. Завтра есть нечего. Ванька, Мира… В груди поселилась тяжёлая, свинцовая пустота. Опускались руки. Впервые за долгие годы он позволил себе эту роскошь – чувство полного, беспросветного отчаяния.

Деревня Большая Бережа встретила его огоньком в окне магазина «Продукты». У него сегодня был день рождения. Восемнадцать. Совершеннолетие. Он зашёл внутрь. За прилавком – тётка Люда, с вечно подозрительным лицом.

– Тётенька Люд, – голос его звучал хрипло, чужим. – Можно… в долг? Самый маленький торт. И конфет грамм двести.

Тётка Люда посмотрела на него поверх очков, вздохнула так, словно он просил не торт, а её почку.

– Петька, да ты что? Твои-то родичи уже в долгу как в шелку. Твоя мамаша сегодня только взяла бутылку «Беленькой», закусь, сиги… На две штуки с хвостиком. Сказала, сыну на день рождения. Так что извини. Не положено.

Цинизм этого удара был точен, как удар ножом. Они отмечали. В его день рождения. На его, Петин, будущие, ещё не заработанные деньги. На деньги, которых теперь не будет вообще. Они пили за него, пока он шёл по разбитой дороге с ощущением, что мир рухнул.

Он вышел из магазина. Сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Он сел на замерзшее бревно у своего дома и просто смотрел в темноту. Руки безвольно лежали на коленях. Что делать? Идти куда-то? Куда? Жаловаться? Кому? У него не было сил даже на злость. Только холодная, всепоглощающая усталость.

Из темноты послышались тихие шаги. К нему подсела Настя. Она жила через три дома, в такой же развалюхе, но с бабкой, которая ещё держалась. Настя не говорила лишних слов. Она просто сидела рядом, плечом к плечу, даря молчаливое, твёрдое тепло.

– Слышала, про Петряковых, – наконец сказала она тихо. – По всей деревне уже трезвонят.

Пётр только кивнул, сжав кулаки.

– Мамка моя… Они там… бухают. На мой же день. В долг.

Настя вздохнула. Не жалостливо, а с каким-то своим, знакомым пониманием.

– У меня бабка говорит: когда дно проваливается, ногам уже некуда падать. Значит, можно оттолкнуться.

– От чего оттолкнуться? – голос Петра сорвался на шёпот, в котором дрожала вся накопленная горечь. – От грязи? От голода? Я Ваньку с Мирой кормить не смогу завтра. Понимаешь? Не смогу.

Он закрыл лицо руками. Это был жест не слабости, а последней попытки удержать в себе что-то человеческое, что не превратилось ещё в лёд.

Настя положила свою узкую, сильную ладонь ему на затылок. Жест был не ласковый, а скорее встряхивающий.

– Петь, слушай. У тебя руки есть? Голова есть? Ты за этих петряковских свиней больше, чем они сами, знал. Ты ж их, как своих неудавшихся родственников, изучал. Ты каждый кирпич здесь можешь вслепую положить. Ты не пропадёшь.

Он поднял на неё глаза. В темноте её лицо было бледным пятном, но глаза горели твёрдым, неярким огнём.

– А как? – спросил он, и в этом вопросе была уже не тоска, а первый, робкий поиск щели в стене.